История нашей совместной жизни
С Леной Эшкинд мы видели и запомнили друг друга на олимпиаде по языковедению и математике в 9 и 10 классе. Потом мы в одной и той же группе абитуриентов сдавали вступительный экзамен в МГУ по английскому языку в августе 1974 г. Экзаменатор не приезжал, экзамен не начинался в назначенный срок, мы нервничали, я ходил из стороны в сторону, а Лена, которая нервничала еще больше меня, сказала мне, чтобы я «не мельтешил».
После того как мы были зачислены на первый курс ОСиПЛа (отделения структурной и прикладной лингвистики), нас определили в языковые группы: Лену в английскую (продолжающую), а меня во французскую (начинающую). Поскольку я считал, что неплохо знаю французский язык, я решил поменяться с кем-то, кто не знает французского языка, но хотел бы начать его изучать. И тут Лена Эшкинд сказала мне, что вот жаль, что ее не взяли во французскую группу. Мы вместе пошли в деканат и официально оформили обмен. Именно когда мы обсуждали возможность такого обмена, Лена настояла на том, чтобы мы были на «вы» (обычно студенты-первокурсники обращались друг к другу на «ты»).
Начался семестр. Занятия по иностранному языку и некоторые другие (напр., по старославянскому языку) велись отдельно для английской и французской группы, но большая часть занятий проводилась сразу для всего ОСиПЛа. В частности, это касалось математики (на первом курсе основным пособием было «Введение в современную математику» Ю. А. Шихановича). После двух-трех лекций Лена сказала мне, что плохо понимает некоторые вещи, и попросила меня с ней позаниматься. Разумеется, это был предлог, чтобы оставаться вдвоем после занятий, и я так это и воспринял. Но мне было чрезвычайно приятно. После этого, когда мы обменивались записками, Лена неизменно обращалась ко мне cher maître.
В течение первого года обучения было много забавных эпизодов. Приведу один, о котором мне рассказывали Ленины одногруппницы и она сама. Старославянский язык во французской группе вела Анна Константиновна Поливанова, ученица Зализняка. Как-то она сказала: «Ну уж этот отрывок перевести и грамматически разобрать может любой дурак. Вот вы, Эшкинд, переведите его и сделайте грамматический разбор».
Спустя какое-то время Лена сказала мне: «Быть может, я нарушила приличье, вам показавшись легкою добычей». (Вероятно, она подготовила эту фразу заранее, и потому и настаивала на том, чтобы мы были на «вы».) Я восхитился ее образованностью, но не помню, что я сказал в ответ. Лена потом утверждала, что я сказал: «Вам тоже нравится “Фауст” в переводе Пастернака?» Она рассказывала, что произнесла это, чтобы проверить, опознаю ли я цитату, хотя у Пастернака было немного по-другому: «Наверно, я нарушила приличье, // Что представляюсь легкою добычей!» (Замечу, что в оригинальной цитате выбора между «ты» и «вы» не было.) Примерно в то же время наша однокурсница и подруга Маша Копчевская сказала мне, что Лена в меня влюблена.
Многие вспоминают ее голос. Когда она звонила по телефону нашей однокурснице и подруге Саше Айхенвальд и к телефону подходил Юрий Александрович Айхенвальд, он подзывал Сашу к телефону так: «Тебя Эшкинд зовет своим гусарским басом». Но еще в большей степени я вспоминаю ее улыбку. Улыбка была очень заметна, когда мы целовались, в паузах между поцелуями. В ней было ощущение беспримесного счастья. Более всего это улыбка напоминала улыбку Джельсомины из фильма Феллини La Strada (моя жена потом, когда я это рассказывал, говорила: «улыбка деревенской дурочки»). (Я бы сказал, что это невозможно искусственно сыграть, хотя ведь все же Джульетта Мазина сыграла…)
Вскоре я познакомил Лену с моими школьными друзьями, и она влилась в нашу компанию. Дальше Зализняк объявил курс санскрита для всех курсов ОСиПЛа: с первого по пятый (по-моему, ходили и некоторые аспиранты и даже преподаватели). Отпала необходимость помогать Лене в овладении современной математикой: я стал регулярно приезжать к ней домой, и мы уединялись в ее комнате для совместных занятий санскритом, для выполнения заданий, чтения санскритских текстов. Помимо записей занятий с Зализняком, мы использовали учебник Бюлера, который был у меня дома (я его привозил с собой). Мои друзья ехидно говорили: «Теперь это называется “заниматься санскритом”».
Когда мы уже перешли на второй курс, 17 сентября 1975 Лене исполнилось 18 лет, и она сказала, что на следующий день, 18 сентября, мы можем идти в загс подавать заявление о регистрации брака. Там нас спросили, на какую дату мы бы хотели назначить регистрацию. В то время регистрация брака в загсе (если это был не «дворец бракосочетаний») осуществлялась только по субботам. Нам предложили на выбор 29 ноября и несколько суббот в декабре (6, 13, 20 и 27). Но все эти даты я отверг, потому что это был Рождественский пост, а спросил, нельзя ли назначить процедуру на 10 января 1976 г. Конечно, на святках тоже не венчают, но и в субботу обычно не венчают. А дата 10 января мне казалась очень подходящей датой для регистрации брака. Во-первых, уже были прецеденты: именно 10 января в конце сороковых годов женились близкие друзья моих родителей Вова (alias Владимир Николаевич) Топоров и Тася (alias Татьяна Яковлевна) Елизаренкова, а 10 января 1964 – Наташа Шмелева (моя тетя) и ее муж Бен. Во-вторых, на 10 января 1976 г. приходилось 50‑летие со дня рождения моего папы, и можно было рассчитывать, что мы приедем его поздравлять и я сразу представлю мою молодую жену друзьям моих родителей.
Мой духовник о. Александр Егоров из храма св. пророка Божия Илии, известного как Обыденская церковь, благословил наш брак и сказал мне, чтобы я не расстраивался, что Лена совсем не церковная: «Сейчас у нее нет твоей веры, но будет вера…», – и тут я забыл слово: «больше?», «крепче?», «сильнее?», «тверже?»
Мы относились к официальной регистрации брака чрезвычайно легкомысленно. Моя жена пришла в загс в рабочем комбинезоне, я тоже был одет как-то неформально. Эта неформальность оттенялась тем, что Андрей Немзер, которого мы позвали в качестве необходимого свидетеля, пришел в костюме и галстуке, так что работники загса его принимали за жениха (в обычной жизни он костюма и галстука не носил, но тут надел их в соответствии со своим пониманием торжественности момента).
Дама, которая проводила регистрацию, задавала вопросы: будем ли мы обмениваться кольцами? нужен ли нам марш Мендельсона? будем ли мы фотографироваться? Мы на все вопросы отвечали отрицательно, и дама сказала: «Тогда с вас рубль двадцать три» (за точность суммы не ручаюсь). По воспоминаниям моей жены, я дал этой даме рубль и мелочью отсчитывал двадцать три копейки, стараясь сохранять двухкопеечные монеты, нужные для телефонов-автоматов. Когда мы уходили, дама сказала: «Ну вы хоть поцелуйтесь». «Нам некогда, у нас сессия», – сказал кто-то из нас.
После этого мы, как и было запланировано, заехали домой к родителям моей жены, принарядились и поехали домой к моим родителям на день рождения. Моя жена трепетала, потому что ее все разглядывали. Но все сразу с ней познакомились.
Вскоре выяснилось, что моя жена планирует отметить нашу свадьбу в «голубом зале» ресторана «Националь». Оказывается, эту идею еще в ее раннем детстве внушил ей парикмахер гостиницы «Националь», у которого Яков Владимирович Эшкинд стригся (когда он ездил туда, то брал с собою дочь, и они покупали в буфете «Националя» берлинское печенье или какие-то другие дефицитные лакомства). Мои родители были несколько удивлены этой идеей (они считали, что это неразумная трата денег), но в конце концов согласились, и свадьба состоялась 6 февраля, в последний день студенческих каникул.
Через много лет Владимир Андреевич Успенский на дне рождения моего папы в 1993 г. (это был последний день рождения моего папы при его жизни) подарил нам оттиск своей статьи «Серебряный век структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР и В. Ю. Розенцвейг: Как это начиналось (Заметки очевидца)» (статья была опубликована в 1992 г. в сборнике в честь 80‑летия Розенцвейга; «серебряный век» в статье был датирован 1956–1976 гг.). На оттиске была сделана такая надпись:
Старое уходит, чтобы уступить место новому. Серебряный век длился долго: двадцать лет, и закончился в 1976 г., в каковом начался золотой век (так я хотел бы назвать многие лета существования семьи дорогих, глубокоуважаемых и любимых Алексея Дмитриевича и Елены Яковлевны Шмелевых; началом существования объявляется 10 января 1976 г.)
В. Успенский 10.01.1993
В какие временны́е дали
Я мыслью устремляю взгляд!..
Я помню бал в Национале,
Гостей и родственников ряд.
Для них (для нас!) фамильей новой
Запечатлелись те года:
Л. Эшкинд стала Е. Шмелёвой
И ей осталась навсегда.
Концом серебряного века
Остался б семьдесят шестой —
Но встретились два человека,
И начался век золотой.
К строчке «Я помню бал в Национале» было сделано примечание: «Свадьба А. Д. и Е. Я. Шмелевых в Национале состоялась 6 февраля 1976 г.».
Как потом рассказывали мои школьные друзья, во время нашей свадьбы они спорили, проживем ли мы вместе хотя бы год. Но в 1993-м было уже ясно, что мы вместе на всю жизнь, и потому Успенский мог без тени сомнения написать «осталась навсегда».
Первый год нашей совместной жизни был омрачен тем, что был убит близкий друг моих родителей – Костя (alias Константин Петрович) Богатырев. Скорее всего, убийство инспирировал и, вероятно, совершил КГБ.
Вскоре после похорон Кости мы поехали в лингвистическую дагестанскую экспедицию. Поселились в селе Хошар-Хота, в здании местной школы, в которой отгородили себе небольшое пространство в трапезной при помощи занавески с изображением шмелей. Спали на полу в большом спальном мешке.
Но вообще в первые полтора года нашего брака у нас не было постоянного жилья. Мы жили в квартирах, в которые нас временно пускали друзья моих родителей, или что-то снимали, но, конечно, хотели чего-то более стабильного. В это время родители моей жены купили дачу (полдома) в Малаховке, и мы подумывали о том, чтобы с осени жить там. Но в начале лета я заболел корью (в моем детстве надежных прививок от кори еще не было, и я, соответственно, не был привит), болел довольно тяжело, и когда контагиозная стадия прошла, моя мама и моя жена, боясь осложнений, решили положить меня в больницу. По-моему, их опасения были напрасны, тем более что в результате мы не могли поехать в закавказскую лингвистическую экспедицию. Но время, проведенное в больнице, где не было никаких процедур, а меня просто наблюдали, я определенным образом использовал: я внимательно проштудировал учебник литовского языка Орвидене. И вместо закавказской лингвистической экспедиции в августе мы поехали в краеведческую экспедицию Виленского университета.
В экспедиции кроме нас была еще одна женатая пара, с которой мы подружились. Мы с ними вместе ездили по хуторам и задавали вопросы о приметах, связанных с погодою (так называемая «народная метеорология»), и о способах варения домашнего пива. Моя жена довольно скоро овладела литовской устной речью, хотя делала грамматические ошибки, а я, вооруженный проштудированным учебником Орвидене, говорил почти без ошибок. А когда мы возвратились в Москву к началу учебного года, обнаружилось, что моя жена беременна.
Родители моей жены боялись отпускать ее жить на даче в Малаховке без водопровода и с печным отоплением и ездить в Москву, чтобы успеть в университет, в набитых битком электричках. Поэтому я стал жить в Малаховке, а она вернулась в родительскую квартиру и лишь на выходные и на студенческие каникулы приезжала ко мне. А 25 мая 1978 г. у нас родился наш первенец Саша. Первые дни мы жили с ним у родителей моей жены.
В конце июня (ввиду окончания четвертого курса) мне надо было ехать на месяц в военные лагеря. Поэтому мы решили крестить Сашу, не дожидаясь истечения 40 дней после его рождения. Крестными мы попросили быть друзей моих родителей: Вову Топорова и Лену Суриц. Тогда было принято крестить детей дома, и мы позвали о. Александра Егорова к моим родителям и поехали туда с новорожденным и с бабушкой моей жены Александрой Николаевной Лыткиной. Моя жена приготовила воду в ванночке, а во время совершения таинства мы с моей женой были на кухне, где она помогала готовить угощения.
В конце 1978-го удалось вступить в академический жилищный кооператив на ул. Обручева. Деньги в основном дали мои родители, но некоторую часть заработал я сам, переведя несколько глав «Введения в теоретическую лингвистику» Дж. Лайонза. Впервые у нас появилось более или менее постоянное жилье. И довольно скоро образовалась традиция: каждый день мы читали апостольские и евангельские чтения, которые в этот день положено прочитывать на литургии. А в дни, когда литургии не положено (напр., в будние дни Великого поста), мы читали что-то еще, напр. отрывки из Ветхого Завета или главы из книги «Благовествование четырех Евангелистов, сведенное в одно последовательное повествование», составленной Борисом Ильичом Гладковым. (Эта традиция продлилась до самого конца. Когда я уезжал, а моя жена оставалась в Москве, отрывки читал наш первенец Саша.)
В 1979-м мы оба окончили университет (моя жена не брала академического отпуска по поводу рождения сына). Лена поступила в аспирантуру в Институт русского языка АН СССР, а я по распределению пошел преподавать в педагогический институт на кафедру русского языка.
В конце сентября 1980 г. родился наш второй сын Володя. Мы были на даче в Малаховке; мы с моим тестем, Яковом Владимировичем Эшкиндом, немного выпили, и я пошел в душ. Но тут у моей жены начались схватки, моя теща, Анна Александровна Кит, постучала мне в душ, я быстро оделся, и мы поехали в родовспомогательное заведение. Володю мы уже крестили у нас дома, и моя жена была главным ответственным за организацию крестин.
В 1981-м родители Марины Брантман, кузины моей жены, с которой мы с женой тогда не были знакомы, узнали, что я преподаю в педагогическом институте и даже участвую в приеме вступительных экзаменов, и попросили ее проконсультировать: она решила поступать в педагогический институт. Марина благополучно поступила, но я у нее не преподавал, потому что, отработав два года по распределению, поступил в аспирантуру. Но она стала часто к нам приходить и помогать нам курировать детей, и мы подружились. До того у детей были няни, в какой-то момент мы отдали их в академический детский сад на ул. Обручева (через дорогу от нашего дома). Но, скажем, вечером пойти в гости мы не могли, потому что некому было с ними остаться. Марина стала нас заменять при необходимости.
Я упоминаю эти детали потому, что довольно скоро моя жена стала придавать значение устройству бытовых мелочей нашей семейной жизни. На масленице она каждый день пекла блины; в один из дней масленицы (обычно в пятницу) мы звали гостей; первоначально приходило человек 30, но число гостей постепенно увеличивалось. На Пасху она пекла куличи и дарила их родителям (своим и моим), а в Рождественский сочельник делала кутью и взвар. И к гражданскому Новому году готовила «гефилте фиш» (фаршированную рыбу по традиционному еврейскому рецепту, но, разумеется, без яиц, ввиду Рождественского поста; каждый кусочек она заворачивала в шкурку, очищенную от чешуи).
И, разумеется, число поводов к нашим приемам никак не сокращалось. Мы ждали гостей на наши дни рождения (4 января у меня и 17 сентября у моей жены; впрочем, пока старший ребенок не пошел в школу, мы отмечали дни рождения детей на даче в Малаховке, и это же касалось и дня рождения моей жены). Мы никого специально не звали – кто, помнил, тот и приходил. Мои именины (25 февраля по новому стилю) не собирали многочисленных гостей (о них мало кто помнил; вероятно, только ближайшие родственники и Лена Суриц, которые и приходили поздравить меня); но моя жена как-то написала в связи с моими именинами акростих (тут существенно, что именины в быту называются «день ангела»).
Акростих, который я вспомнил, моя жена сочинила к моим именинам (в 1982? Или в 1983?). Она расспросила меня, как должен быть устроен «правильный» сонет, я все ей рассказал, но забыл упомянуть, что сонеты пишутся ямбом. Поэтому сонет получился в каком-то смысле «неправильный», поскольку написан хореем (впрочем, очевидно, что она сначала придумала последнюю хореическую строку, а затем все остальное).
Ангел, к нам слетевший с неба, прямо в руки
Ласк, любви и радостей нам швырнул мешок.
Есть в нем и печали, ревности есть муки;
Кажется, в нем даже глупый есть стишок.
Страсть не миновала. В ум нейдут науки.
Ереси любовные – единственный грешок.
Юные забавы, встречи и разлуки,
Шумные беседы, злость на посошок.
Милый муж мой, видно, мы не изменились,
Если мы спокойно жить не научились.
Лгать я не умею, лжи не потерплю.
Ёмкими словами выразить не в силах
Всю любовь и нежность. Кровь застыла в жилах.
Умопомрачительно я тебя люблю.
Получается «Алексею Шмелёву».
Датировать стишок точнее можно было бы, если понять про фразу «ревности есть муки». Это кто-то из нас к кому-то ревновал? Или просто словесный оборот «ради красного словца? Не помню.
В связи с рождением второго сына моя жена, обучавшаяся в аспирантуре Института русского языка, все же взяла на год академический отпуск, и написала диссертацию к концу осени 1983 г. Но в начале 1984-го оба наших ребенка попали в реанимацию; в разные отделения реанимации (с разными диагнозами) и в разных больницах. Мы дежурили у наших детей: моя жена у Володи, а я у Саши. Это было непосредственно накануне назначенного времени защиты моей жены. Но в конце концов все же мы оба защитили диссертации (моя жена в феврале, а я в ноябре).
В конце 1986-го умерла моя теща, Анна Александровна Кит. Она была крещена (в ее детстве ее отвела в церковь крестить ее няня), и поэтому моя жена стала сразу искать церковь, где было бы проще всего осуществить заочное отпевание (мою тещу кремировали). Выбрана была церковь Воскресения Словущего на Успенском вражке (т. е. в Брюсовском переулке). Не помню почему.
После этого у моей жены ее неизменная улыбка стала иногда сменяться грустью.
Через год мой тесть женился, и нам пришлось взять к себе Ленину бабушку, которая до того жила в одной квартире с Лениными родителями. Она прожила у нас несколько лет. Временами ее клали в больницу, и это было небольшое бытовое облегчение.
В 1990 родился наш третий ребенок – Алешок. Его мы уже крестили в церкви (ощущение обретенной свободы). Я думаю, что именно тогда о. Александр сказал моей жене нечто вроде «ну, а ты когда?»
Из церкви мы зашли к Безносовым, которые жили совсем рядом (я не помню, бывал ли я у них в коммунальной квартире до того). Насколько я помню, Иры Букринской не было дома, но Эдик нас принял весьма радушно. А потом мы поехали домой и, наверно, к нам приехали мои родители поздравлять новоиспеченного христианина.
Мы стали «многодетной семьей», и это отчасти облегчало трудности быта (напр., мы могли покупать некоторые дефицитные продукты в продовольственных наборах для «многодетных»). А в октябре 1990-го границы частично открылись и я поехал преподавать в Париж. На короткие отрезки времени я мог приезжать в Москву (первый раз – на Новый год, Рождество и старый Новый год). Но в целом вся ответственность за устройство жизни легла на мою жену. Было трудно, но она справлялась.
В марте 1991-го она увидела, что ее бабушке становится хуже. Она позвонила о. Александру и позвала его приехать. Он приехал, сказал, что она успела вовремя, и соборовал Александру Николаевну, которая на следующий день умерла.
О том, как переживались события 19–21 августа 1991 г. в Малаховке, моя жена рассказала в своем очерке о малаховской жизни. В результате у нас появились новые друзья, среди которых особенно близкими стали Шуры: Даня Шур и Лена Вигдорова. Через несколько лет, когда наш младший сын Алешок подрос, он во время нашего летнего пребывания в Малаховке повадился ежедневно ходить к Шурам обедать. Моя жена как-то сказала ему, что это неудобно. Он с удивлением ответил ей: «Что же здесь неудобного? Ведь Лена Вигдорова – твоя сестра».
Через какое-то время после событий 19–21 августа 1991 г. моя жена пришла к выводу, что хочет принять Крещение. Это было трудное решение. Моей жене была совершенно не свойственна готовность формально пройти необходимый ритуал просто из уважения к мужу (много позднее американские студенты называли ее true feminist). Автореферат диссертации, защищенной в феврале 1984-го, она подписала мне строками Марины Цветаевой: «Ты – Господь и Господин, а я – Чернозем и белая бумага». Но к вопросам веры она относилась очень серьезно и не готова была быть только «черноземом и белой бумагой». Лишь когда она полностью приняла все содержание Символа веры, она оказалась готова креститься.
Здесь надо сказать, что была семейная легенда (не вполне достоверная), что в младенчестве ее крестила ее бабушка со стороны отца, Тамара Львовна Эшкинд. Поэтому при совершении таинства о. Александр сопровождал необходимые формулы клаузой «аще не крещена».
У моей жены был медальон со звездой Давида, который ей подарила Саша Айхенвальд. Она спросила о. Александра, можно ли его носить на одной цепочке с крестиком. Он благословил и даже освятил медальон. К сожалению, в один из последующих годов моя жена потеряла его и не сразу это заметила. Скорее всего, он оторвался в Малаховке на дороге от нас к Шурам. Там сплошной песок и найти медальон оказалось невозможно.
Вскоре после того, как моя жена приняла Крещение, мы обвенчались и «привенчали» троих детей. Моя жена стала регулярно исповедоваться и причащаться и впоследствии расстраивалась, если дети и внуки причащались реже, чем ей бы хотелось. Кроме того, она постепенно включила в сферу своего попечения мою маму, моих тетушек и Лену Суриц и заботилась о том, чтобы в последние годы жизни они не были лишены духовной пищи, привозила к ним священников, а после их смерти устраивала их отпевание и похороны.
Надобно сказать, что моя жена стала следовать разным благочестивым обычаям в большей степени, чем я привык, и стала меня в это вовлекать. Так, на Пасху она стала святить куличи, пасху и яйца. В первые дни Великого поста она стала ходить на службы покаянного канона. В дополнение к обычным утренним и вечерним молитвам она распечатала некоторые личные молитвы и ежедневно их читала (такие распечатки лежат у нее на прикроватной тумбочке в Москве и в Малаховке, а еще одну распечатку она постоянно носила с собою в сумочке). Несколько раз ездила в паломнические поездки. Правда, к паломническим поездкам она меня так и не приучила, если не считать таковыми поездки в Святую Землю – но туда мы ездили скорее как туристы или на научные конференции, а «паломничество» получалось как сопутствующий результат.
Особенно моя жена чтила святую царицу Елену и постоянно обращалась к ней за помощью в трудных ситуациях. И получала эту помощь!
Расскажу один эпизод. В 2000 г. мы впервые в жизни поехали в Святую Землю. И приехав в Иерусалим, стали искать Храм Гроба Господня. Тогда мы еще не очень хорошо знали географию Иерусалима и все время, идя, как мы думали, к Храму, оказывались на том же самом месте. И моя жена обратилась к святой царице Елене: «Помоги нам, покажи верный путь!» Сразу после этого мы одновременно подняли головы и увидели надпись «улица святой Елены». Мы пошли по этой улице и очень скоро оказались у Храма Гроба Господня (что понятно).
Второй раз мы приехали в Святую Землю только через пять лет, во время второй интифады (на самом деле в это время произошла встреча в Шарм-эш-Шейхе и интифада пошла на убыль, но оставалась инерция восприятия тех, кто хотел и мог бы приехать в Израиль). Ни туристов, ни паломников в Иерусалиме не было видно. Безработные гиды (в основном арабы) кидались к нам, надеясь, что мы их наймем. В какой-то момент один из таких гидов сообщил нам, что он православный (Orthodox Christian). Моя жена, которая стояла ближе к нему, шепнула мне: «Он действительно православный: еще нет полудня, а от него разит винищем». В общем, мы его наняли, он взял в поднаем некоторое такси, за рулем которого был араб мусульманин. В какой-то момент, когда мы ехали по Елеонской горе, раздался крик муэдзина, и наш водитель остановил автомобиль и пошел к ближайшей мечети. Наш гид объяснил нам, что эта мечеть находится на том месте, откуда вознесся Иисус, и раз в год, на Вознесение, во двор мечети пускают православных, которые служат литургию на открытом воздухе (через несколько лет мы оказались в Иерусалиме на Вознесение и были на такой литургии под открытым небом).
Затем наш гид предложил нам поехать в Вифлеем, но предупредил, что такси с израильскими номерами не может въехать на территории. «Но ничего, – сказал он. – Мы довезем вас до границы, вы пересечете границу пешком, а на той стороне вас встретит мой брат, который и довезет вас до Вифлеема». Мы согласились, и надобно сказать, что многие из тех, кому мы впоследствии рассказывали эту историю, считали, что мы поступили неблагоразумно. Но мы благополучно доехали до Вифлеема. Там было на удивление пустынно. Если в 2000-м там было большое число паломников со всего мира и еще больше туристов, то в 2005-м там были только мы и приехавший туда почти одновременно с нами тогдашний Иерусалимский Патриарх со своею немногочисленной свитой. Затем тот же самый «брат» довез нас до израильской границы, а когда мы пересекли ее, то просто поймали такси. После этого в Вифлеем мы не попадали и радовались, что пошли на такой «неблагоразумный» поступок.
Возвращаясь в 1990‑е, можно вспомнить, что тогда появилась возможность ездить за границу. В 1992 г. я получил приглашение преподавать в Техасском технологическом университете (г. Лаббок). Мы поехали туда всей семьей. Прилетели в Америку 19 августа, спустя ровно год после нашего знакомства с малаховской компанией. Оказалось, что в Лаббоке в мае того же года построили и освятили православную церковь (греческую, т. е. в юрисдикции Вселенского патриархата) – как будто специально для нас (а вообще в Лаббоке было огромное множество храмов самых разных конфессий, часто весьма экзотических, хотя именовавших себя «христианскими»). Правда, литургию там служили один раз в месяц: там был один священник на четыре греческих прихода в западном Техасе, и по воскресеньям он попеременно приезжал в одну из четырех церквей. Кстати, к концу нашего пребывания в Лаббоке в православие перешел старокатолический приход, и мы с моей женой даже писали им «гарантийное письмо», ручаясь за правильное исповедание ими православной веры. Они колебались, в какую юрисдикцию им податься: в Русскую Церковь за рубежом (ROCOR) или в Антиохийский патриархат. Мы уверенно посоветовали им антиохийцев, предвидя нестроения в ROCOR, которые впоследствии и произошли.
Старшие дети в Техасе пошли в школу, и в этом была несомненная польза: они довольно свободно заговорили по-английски. Более того, техасский акцент они стали понимать лучше нас. Младший ребенок был в университетском детском саду, где у него была личная воспитательница – студентка Техасского технологического университета по специальности «дошкольное воспитание». Моя жена познакомилась с американским сексизмом того времени: сначала ее пригласили в клуб Professors’ wives (само название предполагает, что женщина не может быть профессором), а во втором семестре ей предложили заменить тамошнего профессора, уходившего в sabbatical, и жалованье ей предложили вчетверо меньшее, чем мне, при той же или даже чуть большей нагрузке (на самом деле вдвое меньшее: ведь ее ангажировали на один семестр, а не на два).
Мы повидали друзей, уехавших в Америку. Нас тоже уговаривали остаться, но это было никак невозможно: дети стремились к друзьям, остававшимся в Москве, у нас тоже в Москве оставалось много друзей, а еще мои родители и Ленин папа.
Но после этого я стал регулярно ездить за границу преподавать и участвовать в конференциях. Оба моих родителя умерли, когда меня не было в Москве.
Папа умер 5 ноября 1993, когда мы с моей женою и младшим сыном были в Финляндии (я преподавал в Таммерфорсском университете в 1993–1995), причем наши паспорта были сданы в полицию для продления вида на жительство и разрешений на работу. Мы все же смогли получить их назад, чтобы успеть на похороны (об отпевании договорилась моя мама; она же с помощью Академии наук организовала похороны).
Потом, когда моя жена уже оставалась в Москве с детьми, я приезжал в Москву каждый уикенд (в четверг после занятий я садился в поезд, в Рованиеми пересаживался на поезд, идущий в Москву, и утром в пятницу был уже в Москве).
В 1999–2002 гг. я в весеннем семестре преподавал в университете итальянской Швейцарии в г. Лугано (кантон Тичино). Курс я читал пополам с Еленой Викторовной Падучевой. В 2005–2019 гг. мы с моей женой ежегодно (кроме 2010 и 2012) в июле–августе преподавали в летней языковой школе Миддлберийского колледжа (Вермонт).
В 2000-м я только собирался в Швейцарию, когда 5 марта после тяжелой болезни умер о. Александр Егоров. С тех пор каждый год на его могиле на Немецком кладбище служится панихида, и мы с моей женой всегда старались на ней быть.
А в апреле я уже был в Швейцарии, когда 19 апреля умерла моя мама. Организацией отпевания и похорон занималась моя жена (ей помогали дети). Отпевание и похороны состоялись на Вербное воскресенье, 23 апреля, и я успел приехать и остаться до Пасхи (западные христиане в 2000-м праздновали Пасху 23 апреля, так что на следующей неделе были пасхальные каникулы и я мог не спешить в Швейцарию).
В декабре 2017-го случилось две смерти: 22 декабря умер мой тесть, Яков Владимирович Эшкинд, а 24 декабря – наш любимый учитель, Андрей Анатольевич Зализняк. Прощание с Зализняком происходило в здании Академии наук и казалось слишком «официальным». Среди православных учеников Зализняка сразу же возникло понимание того, что следовало бы устроить отпевание (тем более что самому Зализняку это было отнюдь не безразлично: хотя он был человек нецерковный, но в 11 лет, поехав к родственникам в Западную Белоруссию, он по своей инициативе принял крещение). Более всего усилий в этом направлении предпринимали Анна Константиновна Поливанова и моя жена. Они несколько раз созванивались; Анна Константиновна позвонила о. Александру Троицкому (он тоже учился на ОСиПЛе, на несколько лет позже нас с моей женой), он сказал, что не надо суетиться, девятый день будет 1 января, тогда и можно совершить отпевание (в церкви никого не будет, кроме тех, кто специально придет). Особенно рекламировать это не надо, надо сказать только тем, кому это действительно важно, а также вдове и дочери.
И тут в разговоре Поливановой и моей жены возникла пауза. Моя жена уверенно сказала: «Анна Константиновна, ну вы, конечно, скажете». А Поливанова неожиданно сказала: «Нет, Лена, я не могу. А вот вы как крепкая еврейская старуха можете». Это звучало несколько странно, потому что Поливанова на 12 с лишним лет была старше моей жены.
Моя жена «как крепкая еврейская старуха» позвонила Елене Викторовне Падучевой и Анюте Зализняк, и все прошло очень хорошо. Но с тех пор за моей женой закрепилось прозвище «крепкая еврейская старуха».
Другая история почти зеркальна по отношению к этой. В июне 2023 г. в ВШЭ состоялась защита докторской диссертации нашего кума Миши Селезнева (крестного нашего младшего сына) на тему «Проблема теологической мотивации переводческих решений Септуагинты: лингвистика и экзегеза». Защита проходила в Zoom’е по-английски; в жюри входили виднейшие библеисты. После защиты, как водится, был устроен фуршет. На него остались присутствовавшие на защите коллеги, друзья, некоторое количество священников и молодая Мишина аспирантка. И тут обнаружилось, что никто не может начать «торжественную часть» и провозгласить хотя бы один тост. Моей жене пришлось это взять на себя. И тут молодая аспирантка, поняв, что мы женаты, подошла ко мне и сказала: «И как это вам удалось такую мировую девчонку оторвать?» Поскольку аспирантка была существенно моложе нас, ее высказывание звучало не менее странно, чем слова Поливановой. Но в результате появилось второе прозвище в pendant к «крепкой еврейской старухе» – «мировая девчонка».
Между тем многое в жизни изменялось. Какое-то время был карантин, связанный с пандемией, и мы перестали ездить на международные научные конференции. В 2021-м старшие дети с семьями переехали в Черногорию, а в 2022-м туда же поехал и наш младший сын с беременной женой (уже в Черногории родился наш пятый внук; там его и крестили в монастыре Podmaine). Мы к ним ездили по несколько раз в год, но, конечно, моя жена хотела бы видеть внуков почаще.
В 2022 г. на Сретенье, т. е. прямо 15 февраля, умерла Лена Суриц, о которой моя жена заботилась последние годы. Лена Суриц в возрасте 91 года виртуозно перевела «Дублинцев» Джойса и говорила, что хотела бы перевести и «Улисса», потому что существующий перевод ее не устраивает, но уже не успеет. Воспоминания Лены Суриц «Лоскутья» еще ждут своего издателя (небольшой отрывок был опубликован уже после смерти Лены Суриц в журнале «Иностранная литература», 2022, № 8). Моя жена условливалась об отпевании Лены, организовала похороны и еще успела выбрать и установить памятник на могиле.
В 2024-м мы с моей женой дважды летали в Америку (оба раза с лекциями). Но она уже почти не могла ходить из-за болей в ноге.
И в ноябре 2024-го она легла на операцию по замене тазобедренного сустава. Сначала она ходила на костылях, к концу января 2025 г. уже стала самостоятельно выходить из дома, и тут ее и настигла опухоль головки поджелудочной железы. Некоторые наши друзья и друзья детей предлагали пригласить священника, чтобы он причастил ее на дому, но она все надеялась, что в какой-то момент будет чувствовать себя получше и сможет дойти до церкви сама (и действительно она сходила в церковь и причастилась в воскресенье 9 марта — в день Торжества Православия). Но в 20‑х числах мая ей стало совсем плохо, и она согласилась, чтобы пришел священник. Он пришел в воскресенье 25 мая (день рождения нашего старшего сына), соборовал, исповедал и причастил ее. Рано утром 26 мая она отошла к Господу.