Конечно, мы знали Лену и Алешу с самого поступления на ОCиПЛ, потому что там все друг друга знали. Но знали – не значит были знакомы в настоящем смысле этого слова. Познакомились близко мы уже много позже и довольно неожиданным образом: через Ленину свекровь, Алешину маму, замечательного лингвиста Татьяну Вячеславну Булыгину, с которой мы очень сдружились. С ней наше знакомство началось в 1983 году, когда один из нас (Володя) переводил с немецкого для «Нового в лингвистике» (была такая знаменитая серия переводов в издательстве «Прогресс») очень длинную и очень сложную синтаксическую статью Рудольфа Ружички для сборника под ее редакцией. Настолько длинную и сложную, что предыдущий переводчик с ней не справился, и это был, так сказать, дубль два. Работа над переводом происходила в Институте языкознания и обычно затягивалась допоздна: Татьяна Вячеславна очень тщательно вникала буквально в каждое предложение, перебиралось и отвергалось множество вариантов… А в это время как раз только родилась наша Надя, ей было несколько месяцев, и важным ритуалом было ее купание перед сном – но в нашей тогдашней перенаселенной коммунальной квартире это было непростым делом, с которым поначалу мы справлялись только вдвоем. Татьяну Вячеславну эта серьезность молодых родителей страшно веселила, и особенно как причина пораньше закончить работу над переводом – а шутить-то она умела! Так что пришлось как-то приспособиться и урезать число участников купания: наука требовала жертв. Но синтаксические теории Ружички нам с тех пор не очень близки.
Вот так мы с ней оба и познакомились. И постепенно поняли, какое огромное место в ее жизни занимала Лена – а ведь тесная и теплая человеческая связь между невесткой и свекровью в нашей жизни вещь нечастая. Мы эту обоюдную связь всё время видели, по мере того как наше общение с Татьяной Вячеславной становилось всё теснее: она была у нас обоих оппонентом (что тоже служило неиссякаемым источником шуток: «явись в критический момент, незаменимый оппонент!» писали наши друзья в тогдашних капустниках), мы бывали с ней на разных конференциях, а потом стали заходить к ней в гости, а потом она стала звать на свои дни рожденья, и даже, бывало, приходила на наши... – но это уже позже, когда она переехала на Аэропорт с Речного вокзала.
Кстати, про этот переезд. Его, конечно, организовывала Лена, которая создала небольшую женскую команду помощи из близких людей – позвала меня (Катю) заранее, разбирать и паковать вещи под наблюдением Татьяны Вячеславны, и Машу Бурас как извозчика, у нее был собственный автомобиль – незабвенный Запорожец. (Времена были суровые, помыслить о том, чтобы вызвать какой-нибудь «Грузовичкоф» не приходилось: таких вещей тогда просто не было.) Но дело было в пятницу, а в конторе, где тогда работала Маша, этот день всегда чтили (it’s Friday!): у них было заведено выпить по бокалу красного на грядущие выходные. Маша приехала бодрая и энергичная – начали грузиться. Запорожец – машина невместительная, но всё как-то влезло: я (Катя) сидела впереди, заваленная вещами и, помнится, держала в руках какую-то особо хрупкую лампу, а Лена была погребена под коробками и узлами сзади. Маша крутила руль. Но торопилась: it’s Friday! И дома дети. По-хорошему надо бы было ехать по Ленинградке назад, от Москвы, довольно прилично до разворота – и потом только в правильную сторону. Но она решила не мучиться и развернуться прямо сразу. И почему-то сразу как из-под земли вырос целый наряд ГАИ. Нас остановили. Заштабелированные, эффективной поддержки мы Маше оказать не могли, только Лена из-под коробок громко кричала: «Не трогайте многодетную мать! я и сама тоже многодетная!» – правда, это совершенно не помогло. Маше вежливо велели идти и дышать в трубочку. Часть диалога (про то, что дышать не буду, трубочка антисанитарная) мы слышали – а дальше только волновались, что будет. Главное – мы-то погребены под узлами! Но через недолгое время Маша вышла победительницей безо всяких материальных потерь – просто отпустили. Всякое в те бурные годы случалось. Эта история запомнилась, Лена потом любила ее красочно рассказывать, но сами сборы с Татьяной Вячеславной, Ленино мягкое теплое с ней обращение оставались в этих рассказах за бортом, а сейчас-то понятно, что это, может быть, и было самое главное.
А дальше у нас образовалась традиция с новыми годами. С Леной у нас была одна общая непростая задача: родители, которые хотели встречать новый год вместе с детьми, то есть с нами. Новый год поэтому всегда был логистически очень извилистым и для Шмелевых, и для нас: обычно они брали Татьяну Вячеславну и ехали с ней на Сретенку к Лениному отцу, а мы обходили наших – сначала на Сокол, а потом на Аэропорт, и после этого ехали к себе домой в крошечную квартирку на Маяковке. И вот туда со Сретенки в Новый год приезжали Лена с Алешей – и с Татьяной Вячеславной. И они, и мы всегда вспоминали эти подутренние новогодние посиделки как радость и отдых после трудного во всех отношениях праздника – и до сих пор мы этого не забываем. Как-то не думалось тогда, что Лене-то еще надо было завезти Татьяну Вячеславну домой, а потом ехать к себе в Солнцево...
И вот Лены больше нет, мы на кладбище – и оказывается, на том самом, где мы когда-то хоронили Татьяну Вячеславну. Тогда там было пусто и голо, а теперь шумят немыслимой высоты деревья и веют покоем. Под ними лежат рядом – невестка и свекровь, так хотела Лена.
Такая непосредственная жизненная связь невестки и свекрови бывает нечасто, но для Лены это была естественная вещь. У нее был талант общения, и люди были главным интересом и содержанием ее жизни. Конечно, прежде всего близкие – Алеша, дети, родители и новая жена отца, о которой она тоже всегда заботилась, друзья семьи и детей, как Елена Александровна Суриц – но помогала она много бо́льшему количеству (вспомним открытый дом Шмелевых по крайней мере четыре раза в году – на Ленин в сентябре и Алешин в январе дни рождения, на Пасху и Масленницу – в иные годы там оказывалось пол-Москвы, и это всё были друзья, которые в другое время приходили за советом и что называется «поговорить»).
И так случилось, что это Ленино свойство стало в последние годы ее в буквальном смысле работой в Институте русского языка, с назначением ее заместителем директора. Для этой должности она подходила идеально, поэтому тем большим потрясением оказался ее внезапный уход. Вообще в Институте Лена была всю сознательную жизнь, ни много ни мало, 46 лет: она пришла туда аспиранткой сразу после университета, закончив аспирантуру и защитив диссертацию осталась там работать, и никаких других мест работы у нее не было. При ней сменилось пять директоров, сам Институт изменился до неузнаваемости. Лена знала в Институте всё и всех – и про всех знала всё. Она была настоящим ангелом-хранителем. Когда она стала заместителем директора, у нее появился большой кабинет, и в те дни, что она бывала на работе, дверь в этот кабинет практически не закрывалась: люди заходили, сидели подолгу, советовались, жаловались, просто разговаривали – и каждому Лена была рада, для каждого находила какие-то особенные слова. Она виртуозно умела гасить конфликты, успокаивать недовольных, мирить несогласных. Когда я (Володя) приходил в Институт, первый вопрос, который я задавал – или который мне задавали – был «а Лена у себя?» Если «у себя» – это значит, что можно свернуть в коридор на втором этаже, поравняться с открытой дверью – и сразу услышать что-то вроде: «Привет, ну ты-то уж кофе будешь? Я как раз сварила. Кстати, тут у нас очередной ужас, звонили из министерства, как это ты ничего не знаешь? Ну заходи, заходи, расскажу». С Леной все ужасы оказывались почему-то не страшными и легко преодолимыми, а все разговоры (в которых каждый раз оказывалось невероятное количество, как теперь сказали бы, эксклюзивных новостей) – чистым, беспримесным счастьем. Лена любила людей – при том, что была остра на язык и за словом, что называется, в карман не лезла (не зря же она была специалистом по анекдотам – эта тема ей чрезвычайно шла). И еще она была очень твердых принципов и убеждений, в главном себе никогда не изменяя, черное называла черным, а белое – белым. Но людей, сложных живых и часто колючих людей при всем при этом она любила, бескорыстно радовалась их успехам и удачам, первая бросалась на помощь в несчастьях. И мир вокруг себя тоже любила – и освещала его каким-то удивительным нежным светом. «Блаженны миротворцы» – это про нее.
Лена, Лена, как же мы теперь без тебя?