Слова и чувства
«Вечером после работы Ирина Левонтина пришла в гости к Алексею и Елене Шмелевым. Все трое — лингвисты, сотрудники Института русского языка им. В.В. Виноградова РАН» — писал в октябре 2011 года журнал Большой город (№ 18 (284). Такое случалось часто: мы приходили к Лене с Алешей «вечером после работы», или просто вечером, по особым поводам и без повода – повидаться и поболтать. Среди собиравшихся за столом у Шмелевых (или, как принято в кругу друзей, «у Шмелей»), были отнюдь не только лингвисты, но, вне зависимости от профессиональных занятий, мы всегда ощущали себя немного лингвистами, поскольку хозяева вовлекали нас в полевое лингвистическое исследование, где «полем» был дом Лены и Алеши – будь он на Обручева или в Солнцево, на Соколе или в Малаховке, а каждый из присутствовавших становился одновременно и наблюдателем, и объектом наблюдения. Это длящееся совместное исследование и групповая дружеская рефлексия породили шмелевскую «модель мира» — уникальную среду, пребывание в которой было чистым счастьем. Любая тема — от анекдотов и частушек (незабываемый вечер на Обручева, когда гости по кругу пели матерные частушки) до обсуждения актуальных политических событий в лингвистической интерпретации хозяев дома и их гостей — приобретала новый объем и качество.
В этой застольной коммуникации Лена играла особую роль. Лавируя между кухней и гостиной в неизменной толпе гостей, она умудрялась полноценно участвовать в общем разговоре, могла легко задать новую тему обсуждения, вспомнить что-то примечательное или напомнить кому-то из друзей про историю, которую непременно должны услышать все. Отсутствуя за столом большую часть времени, она уверенно его вела. Этот дар умного и легкого общения сделал Лену звездой радио «Маяк». Куда бы в России она ни приехала, ведущую программы «Грамотей» узнавали все.
«Говорит Москва. Два века кухонных разговоров» – так называлась тема октябрьского номера журнала «Большой город». «БГ подслушал, о чем разговаривают уборщицы, чиновники, учителя, священники, бизнесмены и другие интересные люди». В число «интересных людей» мы предложили включить лингвистов. И вот, впервые за столом у Шмелевых, к которым пришла Ира Левонтина, мы оказались в роли подслушивающих, или, скорее, документирующих. Впрочем, и в этот раз все было, как обычно: еда, выпивка, застольная беседа. Все, да не все. Круг участников этой беседы расширился необыкновенно – в те времена «Большой город» издавался тиражом 120 000 экземпляров и распространялся не только в Москве, но и в Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Нижнем Новгороде, Новосибирске, Ростове-на-Дону и Самаре. Разговор о том, как меняются значения и статусы слов, как понятия опосредуются языком, то есть разговор о понимании, должен был стать главным, открывающим рубрику «Говорит Москва». Таким он и стал. Благодаря Лене.
В сохранившейся аудиозаписи этой беседы ее голос звучит чаще, чем в печатной версии. Слышно, как она деликатно направляет разговор, акцентирует важное. Целая россыпь отличных историй — об интеллигентном слове «текст» и неинтеллигентном «произведении», о том, что означали слова «интересный» и «интерес», и как философский термин «нигилизм» усилиями Тургенева стал характеристикой поколения, об исчезновении высокой речи «даже у людей, от которых мы бы высокой речи ожидали» («проблемы», «вызовы эпохи», «православная субкультура» в речи Патриарха), о том, что не опознаются сегодня цитаты из Пушкина.
И вот, ровно посередине разговора, с подачи Лены, заходит разговор о словарях и этот «практический» разворот оказывается содержательной кульминацией материала.
ЛШ: Я недавно была в Судаке, на библиотечной конференции ИФЛА, и там рассказывала про словари. Что они должны быть в открытом доступе — в школьных библиотеках везде. Чтобы люди знали, какие бывают словари. А то спрашиваешь: «У вас дома есть словарь?» — и треть аудитории поднимает руки. А на вопрос «Какой?» ответить не могут. Чаще всего называют Даля.
ИЛ: Есть несколько американских фильмов, где «простой человек», который не знает значения слова, мчится к полке, достает огромный словарь... Например, в фильме «Музыка сердца» с Мерил Стрип. Там скрипачка в Гарлеме учит детей играть на скрипке. Все у них замечательно, и им предстоит концерт в Карнеги-холле. А для этого нужны репетиции, и родители должны подписать согласие, чтобы дети могли оставаться после уроков. И вот отец семейства из бедного негритянского квартала, шевеля губами, читает контракт. А на столе перед ним лежит толстенный словарь, и он через слово в него заглядывает. Мораль фильма: вот, мол, необразованный отец, а сын в Карнеги-холле играет. Но, во-первых, у него есть дома словарь. А, во-вторых, если что-то непонятно, он им пользуется.
ЛШ: Это огромное отличие от наших традиций. В Службе русского языка каждый второй звонок — это вопрос, как произносится или пишется какое-нибудь слово. Когда им отвечаешь по словарю, очень часто слышишь: «Спасибо вам, девушки! Я тридцать лет хотел узнать…». За 30 лет им не пришло в голову посмотреть в словарь!
ИЛ: А я хотела рассказать историю про Ушакова, которому часто звонили и говорили, вот, вы такой замечательный ученый, скажите, пожалуйста, как пишется слово «инженер»? Его это ужасно злило, и он говорил: «Сейчас пойду посмотрю в словаре Ушакова». И однажды услышал, как на том конце провода кто-то шепотом сказал: «Сам не знает». К сожалению, совершено непонятно, почему у нас не принято пользоваться словарями.
ЛШ: Довольно большое количество американских словарей имели подзаголовок «Your way to success».
ИЛ: Это замечательно. Мы не можем себе представить, какое количество английских словарей существует, какая школа! Вот мы считаем, что русский — великий язык, но если вспомнить, сколько у нас за время существования русского языка появилось толковых словарей, хватит пальцев двух рук. А американцы работают, включают в словари слова из интернета и смайлики включают. У нас же недавно был страшный скандал из-за того, что в русские словари собираются вставить «блог» и «блогер». И все возмущались — какое бескультурье! То есть, по их мнению, включение в словарь означает, что ученые как бы рекомендуют употреблять это слово. Отсюда и возмущение: как же так, в словаре будет слово «блогер»?! Но ведь словарь только фиксирует. Мало ли какие слова есть в языке, в том числе и «плохие». Это же не значит, что их рекомендуется употреблять. Это все — ужасная советская нормативная традиция. Кстати, часто говорят, что, мол, в Большом оксфордском словаре столько-то слов, а в Большом академическом словаре — столько-то. Как мало, как ужасно! Тут надо иметь в виду, что есть разные лексикографические традиции, и большие английские словари включают абсолютно все, в частности разные термины, очень устаревшие слова, имена собственные. Конечно, в английском языке больше слов, чем в русском, но не настолько, как получается при тупом сопоставлении словарей.
ЛШ: Это русская традиция такая, что слово должно как-то в языке прижиться… А знаете, какая лексикографическая традиция в Японии? У нас устаревшие слова в какой-то момент из словарей убирают, они переходят в словарь XVII или XVIII века. А японцы все оставляют в словаре. Слово, которое употреблялось в X веке, остается. Поэтому словари гигантские, но активная их часть небольшая. Да, на этой библиотечной конференции от Госдумы была такая Светлана Журова, бывшая спортсменка. И она рассказала, что в ее семье все любят играть в скрэбл и всегда проверяют, есть ли такое слово, по словарю. И даже когда едут отдыхать, берут с собой словарь. «Конечно, у меня в айпаде и в айфоне тоже есть словари, но там не известно, что найдешь», — сказала она.
АШ: Кстати, интересно, как словари отражают свое время. В словаре Даля было сказано, что коммунизм — это «политическое учение о равенстве состояний, общности владений и о правах каждого на чужое имущество». А в издании Даля 1905 года под редакцией Бодуэна де Куртенэ, которое я очень ценю, есть примечание: «[?, на общее] имущество». Забавно, что в советское время не переиздавали «кадетскую» редакцию Бодуэна де Куртенэ, хотя она снимала обвинения в отношении коммунистов и, казалось бы, во всех отношениях была лучше. Но большевики предпочитали издавать памятник. И во всех переизданиях будет о «праве каждого на чужое имущество». Помните, как в романе «В круге первом» у Нержина при обыске забирают словарь Даля, изданный в 1935 году, а он доказывает цензору, что это фотомеханическая копия с издания 1881 года. И цензор возвращает ему книгу, потому что «против дореволюционных изданий возражений не имеется, ибо “враги народа еще тогда не орудовали”». Так что словарь Даля издавался со второго издания фототипическим способом — кроме буквы «ж». Но не потому, что там было слово «жопа», а исключительно из-за слова «жид». Это слово было устранено из словаря. А поскольку они издавали словарь фототипическим способом, это просто видно. И это — единственная правка. Вот чем кадеты отличаются от большевиков? Бодуэн де Куртенэ, профессиональный лингвист, очень хороший, не отказывается от своих политических воззрений и вставляет свои комментарии, но, в отличие от большевиков, отмечает все вставки.
Вот: «Патрiоти’змъ м. любовь къ отчизне, [къ отечеству). [Непризванные носители истинно-русскихъ идеаловъ, все эти Крушеваны и Карлы Амалiи Грингмуты, находятъ возможнымъ выступать въ качестве выразителей истинно-русскихь стремленiй, истинно-русскихъ nampioтовъ и призывать къ избiению изменниковъ. Блиновы не кичатся своимъ патрiотизмомъ и съ гневомъ отшвырнуть отъ себя кличку «nampioma», какь нечто грязное, захватанное окровавленными руками Крушевановъ и имъ подобныхь. Патрiотизмъ охранниковъ, хулигановъ и «чорной сотни» прямо пропорцiоналенъ возможности безнаказанно грабить. «Потреоти’змъ» связанъ непременно съ невежествомъ и запросами зверскихь инстинктовъ: «раззудись плечо — размахнись рука». На знамени чорной сотни пишется символъ веры «рррусскаго потреотизма». По сведенiямъ, достаточно достовернымъ, вольныя пожарныя команды имеютъ оружiе и натасканы въ значительной степени на «потреотизмъ» ]».
ИЛ: Мне очень нравится фраза из Салтыкова-Щедрина: «На патриотизм стали напирать. Видимо, проворовались».
АШ: (…) В русском языке есть слово «фашиствующий», например «фашиствующий молодчик». Понятно, что это причастие от несуществующего слова «фашиствовать». А у Бодуэна де Куртенэ в этой же статье есть слово «патриотствующий», это та же модель: [Патрio'тствовать, прикидываться, притворяться патрioтомъ. Патрio’тствующiе хулиганы].
Или вот еще яркий пример — подача в словарях разного времени слова «донос». В первом издании словаря Ушакова «донос» определялся как «сообщение правительству о противозаконных действиях» со знаком того, что это положительное действие, и с примером «донос на гетмана-злодея Царю Петру от Кочубея». А во втором издании, которое называлось первым, потому что первое было изъято, про донос было написано: «Сообщение царскому или иному реакционному правительству…». Потому что было понятно, что слово «донос» в положительном смысле не может быть употреблено в русском языке.
ИЛ: Пока нет. Но скоро все может опять измениться…
Разговор о лингвистике заканчивается рассуждением о «счастье».
АШ: Проводились и до сих пор проводятся опросы про «индекс счастья» у разных народов. Это удивительно, потому что по-русски сказать «я счастлив» неудобно и немного стыдно. К тому же человек знает, что от него ждет спрашивающий. Но на это люди учатся делать скидку, а на язык — не учатся.
ИЛ: Когда по-английски спрашивают: «Are you happy?» — это означает «Tы доволен?», «Все в порядке?». А дальше результаты очень научно интерпретируются социологами, культурологами, с применением мощного аппарата статистики, но они изначально порочны, потому что в основе лежит лингвистическая ошибка: не учитывается разность инвентаря человеческих эмоций в разных культурах.
Алеша прав, у нас не принято говорить: «Я счастлив». Но когда счастье уходит, неудобство исчезает, и можно уже сказать, что оно было. Лена была нашим счастьем. Есть много всего, от чего можно чувствовать себя счастливым, но этого конкретного счастья, Лены Шмелевой, больше нет. Конечно, это понятно и без обращения к разговору лингвистов, опубликованному в «Большом городе» 15 лет назад. Это просто повод вспомнить о том, как хорошо нам было вместе. Но есть в этом тексте и нечто важное для нашей памяти о Лене — то, что Ира Левонтина назвала «инвентарем человеческих эмоций». Богатейший инвентарь эмоций всех, кто собирался «у Шмелей». То, что оставила нам Лена.