Я довольно поздно с Ленкой встретилась, уже после Университета. Я училась не на ОСиПЛе, а на русском отделении, и мы как-то не пересекались. Сначала я познакомилась с Алешей на домашних семинарах у Сережи Крылова в Трубниковском, и однажды Алеша привел меня к ним на Обручева. Хорошо помню свое тогдашнее ощущение. Ленка сразу заговорила со мной так, будто я уже сто лет ее подружка и она страшно по мне соскучилась. Я была даже слегка смущена, хотелось оглянуться и проверить, не обращается ли она к кому-то другому, за моей спиной. Позже я много раз видела, как Ленка на конференции тепло и как-то очень лично приветствует какую-нибудь коллегу, помнит ее имя, задает вопросы о ее семье, – а потом оказывается, что они вовсе не съели вместе пуд соли, а просто когда-то встречались на другой конференции.
Но вскоре мы действительно подружились и дружили уже до конца. Когда родился Алешок, я приехала к Шмелевым готовить все к их приезду из роддома – правда, я, конечно, оплошала по части постной пищи. А когда я была в роддоме с Варечкой, мой сын Гриша несколько дней жил у Шмелевых, и потом они целой компанией приехали нас встречать, и Лена, и Оля Богуславская были живые, молодые и прекрасные, а мой Гриша был в косухе Саши Шмелева, которую еще долго потом носил не снимая.
Как-то раз я была у Шмелевых в Малаховке. В прекрасной Малаховке, где столько было выпито, сказано и спето и где на строке песни Окуджавы про парижского спаниеля «И красавица в каждом окне» Ленка всегда выглядывала из кухонного окошка, улыбаясь гостям. Мы, как водится, выпивали, я собиралась у них ночевать и в какой-то момент пошла ненадолго в «свою» комнату. Выйдя оттуда, я увидела из коридора, как Лена как бы не вполне всерьез, но очень темпераментно ругает Алешу за некоторый перебор с алкоголем. «Несчастье ты мое!» – театрально восклицает Лена, на что Алеша ей кротко отвечает: «А ты мое счастье». Я, не дыша, юркнула обратно в комнату и уже не высовывала оттуда носа до утра. А утром Ленка изумленно спросила, куда я вчера делась. Я промямлила что-то насчет случайно увиденного и что я, мол, не хотела встревать. Следующие 20 или 25 лет Ленка дразнила меня этой историей, потешаясь над моей трепетностью. Но в этой сцене правда что-то было такое… такое…
А язычок, кстати, был у Ленки острый. Лучше было на него не попадаться. И посплетничать она любила, это тоже была такая форма интереса к людям.
У нас с Ленкой, среди прочего, была еще одна общая история – программа «Грамотей» на радио «Маяк». Она просуществовала с 2002 по 2007 год и даже получила премию «Радиомания». Это была интерактивная передача о русском языке с играми. Слушатели дозванивались в эфир (у некоторых время при этом было совершенно несообразным, но их это не останавливало), отвечали на каверзные вопросы, разгадывали смешные загадки, которые мы для них придумывали, и присылали по почте ответы на домашние задания. Ленка зачитывала мне некоторые письма: «У нас в коровнике отключили электричество, и я не успел записать задание!..» Передача была очень популярной. Ну я-то в основном просто вела там свою рубрику про новые слова, забавные ошибки и т. д. (из этой рубрики потом выросли мои научно-популярные колонки и книжки), а настоящей звездой «Грамотея» была Лена. Это к ней в разных городах России издалека бежали люди с криком: «Мы вас узнали по голосу!». Действительно, не узнать этот голос – низкий, хрипловатый, обволакивающий – было мудрено. У нее была даже статуэтка «Золотой голос России» – Ленка говорила об этом со смехом, но на самом деле гордилась. Я всегда вспоминаю по этому поводу наблюдение Лидии Гинзбург, что люди почему-то особенно тщеславятся по поводу успехов в том, что не является их основной профессией. «Я знаю, куда ты метишь, – сказал ЛЯ коллега. – Ты хочешь, чтобы о тебе когда-нибудь сказали: она удивительно хорошо плавала». Передачу потом закрыли, и это было для Ленки страшным ударом, который она долго и тяжело переживала.
Через несколько лет мы придумали написать книжку языковых игр (шарады, почему не говорят, балда, шляпа и т. п.). Писали вчетвером: мы с Леной, Алеша и Боря Иомдин. Судьба у книжки была какая-то несчастная: сначала она надолго зависла в одном издательстве, потом ее, под названием «36 подсвечников», взял «Розовый жираф», издал прекрасно, но лежала она там тоже страшно долго. Мы уже почти отчаялись, но все же книжка успела выйти при Ленке, она ее подписывала, дарила и радовалась. И я не устаю радоваться, что успели.
Научные статьи и книги я писала в основном в соавторстве с Алешей, но и несколько совместных лингвистических статей и докладов с Леной у меня тоже есть. Особенно важной мне кажется наша большая статья о языковых изменениях 2022 года. Со временем, я уверена, она станет памятником и свидетельством эпохи.
Своей работой в Институте русского языка я тоже частично обязана Ленке. В 1990 году Ю. Д. Апресян по случаю Перестройки триумфально вернулся в институт, выговорив себе право лично набрать в свой сектор сотрудников. С Леной Урысон и Олей Богуславской решилось быстро, а я была тогда молодой и мало кому известной лингвисткой, хотя ЮД знал меня по своему семинару и лексикографической школе. Он предварительно говорил со мной о работе в секторе, но не был уверен, предлагал место более известным лингвистам: Алеше Шмелеву, Кате Яковлевой (они отказались). В общем, не хотел продешевить. И тогда вмешалась Лена Шмелева: она сплела интригу, донеся до Апресяна информацию, что меня собираются взять в Отдел современного русского литературного языка. После этого я немедленно получила приглашение в апресяновский сектор, где и работаю до сих пор. С легкой Ленкиной руки.
Надо сказать, что Ленку отличала невероятная человеческая и женская притягательность – ну там, старушки улыбались ей, мужчины ловили взор ее очей, вот это все. Ленка, конечно, это за собой знала. Она рассказывала, что в школе, кажется перед выпускным, мама ей говорила: «Смотри, другие девочки какие нарядные, приличные, а ты? Нечесаная, бегаешь где-то за сценой, кричишь!» «А все равно в центре внимания была я», – скромно завершала Ленка свой рассказ.
О последних неделях вспоминать невыносимо. Но все же нельзя не сказать о том, с каким мужеством и достоинством Ленка держалась. Когда стало ясно, что дело совсем плохо, она начала волноваться за близких, как они будут без нее. При этом жить она очень хотела, до последнего надеялась, что все-таки сделают еще одну химию и она поможет, а когда врачи ее этой надежды лишили, угасла за считанные дни.
Традиционных шмелевских блинов, на которые собиралось пол-Москвы, в этом году, конечно, не было. Но неожиданно уже почти прозрачная Ленка вдруг пригласила пару человек на мини-блины, грустно сказав: «Алеша так любит праздники!»
За пару дней до конца мы сидели у ее постели с Маришей Поливановой. И Мариша в каком-то отчаянии стала рассказывать, что вот ей объяснили, что при этой болезни очень важно вспомнить все свои обиды и всех простить. На Ленкином лице появилось старательное ученическое выражение, некоторое время она честно думала, а потом говорит: «А у меня нет обид… Ну разве что (имя опущу). Но я давно простила».
Ленка, Ленка. Как хотелось бы снова услышать в трубке родной голос: «Я просто так, без всякого дела!» Увы.