Что ж писать про любовь. Была она, любовь. И значит, есть теперь это непреходящее ощущение пустоты. Ничем не заполнишь. Остается собирать мелкие штришки, припоминать отдельные подробности.
С Леной мы не были близкими подругами, но на протяжении многих лет нас связывали самые разные узы, и все они были в радость или уж во всяком случае не тяготили.
Дачные соседи – теплая, необременительная связь. Быт у нас был в середине 90-х довольно бедный, но специфический. Матери на хозяйстве, дети курсируют между домами и иногда выполняют поручения взрослых. Лена с удовольствием несколько раз пересказывала один эпизод: Шмелевым вдруг срочно понадобились доллары, а у нас как раз были. Прислали кого-то из старших мальчиков, я захожу в сарай, достаю старый резиновый сапог, вынимаю из него валюту, отсчитываю нужное количество бумажек и складываю в карман гонца. «Вот оно как у нас в Малаховке!» — смеясь, всякий раз заканчивала Лена эту немудрящую историю.
Но, бывало, детей использовали на еще более ответственных работах. Я на даче сочиняла упражнения по русскому языку для 8 класса и хотела, чтобы они были нескучные. Требовался эксперт. Лена прислала младшего — Алешка; тот все прорешал и сказал, что все тексты были интересные, кроме одного. Пришлось сознаться, что тот единственный забракованный я сочинила сама, а остальные взяла из хороших книжек. Как же Лена радовалась, что Алешок так точно все почувствовал! Гордилась и не скрывала.
Лена была убеждена, что язык – это очень интересно. И, кажется, хотела, чтобы как можно больше людей имело возможность в него играть, «гнутым словом забавляться». В ее разнообразных лингвистических занятиях не было высоколобости, а всегда была демократичная готовность разделить с другими чистую радость языковой игры. Лена вместе с коллегами И. Левонтиной и Ю. Сафоновой несколько лет вела передачу «Грамотей» на радио «Маяк», ее слушали тысячи людей — и узнавали ее потом в разных городах и в самых неожиданных обстоятельствах по голосу – и тембр, и интонации, надо сознаться, неповторимые (боюсь что-то напутать, но, кажется, на рынке в каком-то южном городе Лену спросила продавщица: «Это ведь вы по радио про русский язык рассказываете?»).
Потом материалы передачи «Грамотей» публиковались в газете для учителей «Русский язык» издательского дома «Первое сентября». И мы с Леной работали как автор с редактором. И это тоже была чистая радость. Вот я вижу эти двадцать с лишним лет назад опубликованные разговоры с огромным количеством людей – и опять в глаза бросается эта веселая, непринужденная деликатность. Не знаю, кто из трех авторов придумывал формулировки, но мне почему-то кажется, что это очень характерная для Лены фраза: «Не у всех получается играть в «Почему не говорят?», поэтому для начинающих игроков мы даем вопросы с повторяющимися словами. Например, если вы уже угадали, почему не говорят собака зимы (потому что говорят кот/лета), вам будет легче ответить на вопрос: почему не говорят повозка зим? – потому что говорят арба/лет».
А еще я была Володиным учителем и до сих пор помню ощущение уникальности поведения Лены как родителя. Она считала, что нужно выполнять школьные правила и требования и никогда не рассчитывала ни на какие поблажки для своего сыночка (до курьеза дошло: звонила мне из Финляндии, где семья Шмелевых оказалась осенью 1993 года, и спрашивала, нельзя ли Володе задержаться и побыть с семьей, а то что-то непонятное творится в Москве; я была строга, сказала что-то про программы, – и бедный девятиклассник Володя появился в Москве в начале октября, когда в центре города стреляли и строили баррикады и никаких занятий в нашей центровой школе, разумеется, не было, а администрация сидела на крыше и наблюдала, куда едут танки).
Кстати, ни разу за эту мою глупость Лена меня не упрекнула впоследствии.
Но уникальность была не в дисциплинированности, а в том, что уважительное отношение к школе сочеталось с не менее уважительным отношением к собственным детям. Не приходило в голову (во всяком случае, я ни разу не замечала такого) солидаризоваться с учителем и выступить против сына. Все дети умеют делать не только то, что вызывает законную гордость родителей. И когда дети делали что-то не то, Лена не оправдывала и не обвиняла – горевала, и ждала, когда поймут, и не отрекалась, когда не понимали.
Не оправдывать и не обвинять, а выслушивать – может, это так привлекало к Лене детей, подростков, друзей детей, детей друзей. С ней хотелось разговаривать. И была уверенность, что ты ей интересен. Когда я спросила одного теперь уже не очень молодого человека, поедет ли он из другого города прощаться с Леной, он ответил: «А что же теперь ехать? Лена бы мне обрадовалась, а теперь-то что?» Не сомневался, что обрадовалась бы.
И вот что написал о Лене мой сын, один из детей друзей.
***
Я очень хорошо помню, как я познакомился с Леной.
Я ее увидел на веранде у наших тогдашних малаховских друзей в августе 1991 года, когда начался путч. Путч был впервые в моей жизни, но также я никогда не видел, как кормят грудью ребенка, который уже очень бойко ходит и разговаривает.
Эта красота, молодость и легкость — всегда с улыбкой и смехом, непохожесть ни на что и ни на кого — так и остались навсегда, были при всех наших встречах и разговорах.
Есть две важные вещи, которым я Лене обязан и за которые всегда чувствовал и чувствую благодарность.
Лена позвала, точнее просто взяла меня в первую летнюю лингвистическую школу в очень трудное для нас лето 1992 года. И это определило всю мою профессиональную жизнь. Там я узнал, что такое лингвистика, полюбил ее, и с тех пор в той или иной степени занимаюсь языком и коммуникацией.
И, конечно, Алешину лекцию о самофальсификации и их парный семинар про анекдоты я помню очень хорошо. И это тоже было очень важно — настоящая наука может быть такой увлекательной, человечной и веселой.
Вторая история для меня не менее важная и тоже связана с малаховской жизнью.
Когда спустя несколько лет я накосячил и неожиданно через меня вся семья лишилась большой части друзей, Лены это совершенно не коснулось. Оказалось, что вот можно не выбирать сторону, а просто продолжать то, что было. И это было — ну или, по крайней мере, казалось мне — как-то очень легко и естественно, как и все у Лены.
Мы последний раз виделись в августе 2021 года, там же в Малаховке, на обязательном мамином дне рождения. Но я всегда считал и чувствовал Лену своим другом и дорожил ее мнением. Часто хватало и простого лайка: очень радовался Лениным лайкам под своими постами, особенно если они касались чего-то языкового. И пять дней назад, зная о ее состоянии, тем сильнее радовался этому последнему — иногда очень важная связь имеет и такое простое выражение.
Дорогой Алеша, дорогие Саша, Володя и Алешок, очень вам соболезную, обнимаю вас и горюю с вами.
Светлая, светлая память.