Я перечитывала нашу с Леной переписку в мессенджере (она началась в апреле 2020 года) и наткнулась на такое сообщение:
«Люша, как дела? Все нормально? Я спрашиваю, потому что ты мне сегодня приснилась! Мне вообще очень редко снятся сны (мы как раз вечером в воскресенье ехали с дачи с нашими друзьями, и они, и Алеша рассказывали свои сны, а мне нечего было рассказать), а тут вижу такой сон. Мы с тобой в каком-то месте, вроде бы у тебя на даче, сидим, разговариваем. Мимо нас ходят какие-то люди, дети. Ты очень грустная, во сне я понимаю, почему, и я стараюсь тебя успокоить. Рассказываю какие-то байки, пытаюсь тебя рассмешить, говорю: «посмотри, какие у тебя прекрасные дети» (кажется, кто-то из них как раз мимо нас проходит), но вижу, что ты меня не слушаешь. Тогда я тебя обнимаю и глажу по голове, говорю: «все пройдет, не грусти». И просыпаюсь! Вообще для меня это обычная ситуация – ко мне подруги часто приходят поплакать, – но почему ты?»
И действительно – почему я?
Наша дружба началась довольно поздно: весной 2020 года, когда Лена подошла ко мне в Институте русского языка им. В. В. Виноградова и сказала: «Давай дружить». Со мной такое не происходило с детского сада. Как же мне это понравилось! Мы пошли в кафе и долго разговаривали. У Петра Налича есть песня со словами «Ты пленила меня красотой». А меня Лена пленила прямотой.
Конечно, я знала ее издалека много лет – мы работали в одном институте, все с ней дружили, все вокруг нее крутилось… Но тут она открыто включила меня в число своих подруг – и увидела обо мне такой заботливый сон! Я была тронута, польщена, счастлива…
Потом я довольно часто приходила к ней – правда, обычно посмеяться, а не поплакать: Лена всегда рассказывала истории и анекдоты, у нее было потрясающее чувство юмора. Но и утешительницей она была замечательной: в ней было столько житейской мудрости и столько деятельной доброты. Ее жизнь была очень счастливой, но совсем не простой, поэтому она всегда знала, что кому сказать, как поддержать и чем помочь.
Когда умерла моя мама, она была одной из первых, кому я написала. А когда умер папа – первой, кому я позвонила. Папа перед смертью крестился: буквально в последнюю минуту его жизни его крестил отец Александр Троицкий. Помню слова Лены, когда я ей это рассказала: «Это Марина Яковлевна вымолила».
Лена была глубоко верующей. Она постоянно молилась о чьем-то выздоровлении или упокоении. Она верила в возможность чудес – но не теряла радости жизни, сталкиваясь с постоянным их отсутствием. А иногда она уставала. В это трудно поверить, вспоминая, как она работала в Институте – легко и грациозно решая сложные проблемы, оставаясь принципиальной и при этом дипломатичной. Вспоминаю, с какой гордостью и любовью на нее смотрел Алеша, когда она выступала на общих собраниях от имени дирекции. Даже борода его сияла от счастья… Или приходя к Шмелевым на домашние приемы – где бывало и пятьдесят, и сто человек, – и где Лена всех кормила, развлекала, веселила, согревала своим теплом.
Но иногда она писала об усталости, о плохом настроении – всегда извиняясь, что «грузит». Ее силы не были бесконечными, хотя казались такими.
Я до сих пор жалею, что не смогла приехать к Шмелевым летом 2024 года, когда они были в полутора часах езды от нас, в Миддлбери, – я плохо себя чувствовала. Лена тогда написала: «Конечно, надо отлежаться. Надеюсь, еще увидимся». После этого мы увиделись еще всего один раз (после смерти обоих моих родителей я не слишком часто бывала в Москве). Мы собирались встретиться на чтениях памяти моего папы, Ю. Д. Апресяна, которые она помогла организовать (это было в феврале 2025 года). Она написала тогда очень смешной коротенький мемуар, про звонок в 1992 году из Российской академии наук на овощную базу, где Ю. Д. в компании с другими сотрудниками ИРЯ РАН трудился «на капусте», и про его вознесение прямо из ямы с гнилыми кочанами в академики РАН.
Но буквально накануне чтений Лена оказалась в больнице с желтухой, которая стала предвестницей болезни, погубившей ее через несколько месяцев. Мы увиделись 6 апреля 2025 года, хотя она уже плохо себя чувствовала и написала: «Давай отложим до другого раза». Но Алеша убедил меня все же прийти, и я ему страшно благодарна.
Лена была на удивление бодрой – похудевшей, в халатике, но веселой и довольно оптимистичной. По-юному красивой. Она расспрашивала меня про детей, поздравляла с новой работой, съела немного суши, долго сидела за столом, разговаривая. Рассказывала о планах лечения и о самочувствии, как всегда – цитатно и шутливо – отмечая чужие (в данном случае врачебные) выражения: «А это – от вашего основного заболевания». И вместе с тем глаза у нее были грустные, словно она чувствовала, что конец близко.
Такой она осталась в моей памяти – грустно-веселой, смелой, красивой, молодой, мудрой, хулиганской, остроумной, доброй, прямой, любящей. Она, конечно, была потрясающей матерью, женой, бабушкой, лучшей подругой, – но ее тепла хватало и на новых людей. И я бесконечно благодарна, что последние пять лет ее жизни мне посчастливилось быть частью ее круга.