В Малаховке от моего дома до дома Шмелевых – по прямой. Сейчас, когда я оказываюсь в Малаховке раз в год на несколько дней, эта дорога – как и, например, коммуналка Безносовых на Кропоткинской – один из экскурсионных маршрутов в моей голове. Я в любой момент могу пройти по ней от своей дачи до шмелевской, снять ремень, который повесили сверху на калитку, когда появились мелкие, и – по тропинке к дому. А там Лена. И ее улыбка.
Наши семьи навсегда подружились летом 91-го года. Мне было почти восемь, я не очень понимала, что происходит, сначала все были очень нервные, я, не крещеная, молилась вместе с подругой Лизой перед иконой, трещало радио, а потом наступило празднование. И уже на этом празднике и на всех, что следовали за ним – днях рождениях или просто днях выпивания и разговоров – с нами были Лена и Леша.
Как и все счастливые дети, я много-много лет совершенно не задумывалась о том, с какими людьми я выросла. Для меня было естественно, что меня окружают такие умные, веселые, крутые взрослые, я искренне считала, что это норма. И Лена была частью этого нерушимого теплого круга, одним из моих любимейших взрослых. С которым я, ни капли не сомневаясь во взаимности любви (еще одно свойство счастливого ребенка) строила свои отдельные отношения. Мама любит рассказывать, что я отправилась лет в 10-11 к Лене в далекое Солнцево с ночевкой, объяснив, что ей наверняка очень не хватает девочек. А в Малаховке у нас была традиция – мы жарили оладушки, варили какао и сплетничали, и я ни на секунду не сомневалась, что Лене это все так же интересно и весело, как мне.
К моим 11–12 шмелевский дом стал главным местом притяжения подростков, и не только малаховских. Им даже построили отдельный домик на участке, где они и гуляли со страшной силой. Костяк тусовки составляли Сашины одноклассники, старше они меня все были, соответственно, лет на 5, и смотреть за их гульбой было невероятно интересно. Только сильно позже я поняла, каким уровнем принятия своих детей и их друзей надо было обладать, чтобы все это выдержать. Даже в отдельном домике. Нет, не то чтобы Лена никогда на них не сердилась (особенно, когда они выплескивались из домика и съедали, например, вообще всю еду в доме), но любовь к сыновьям светила в ней так ярко, что ее хватало и на их многочисленных друзей тоже.
Вообще, ужасная банальность писать про человека, что он светился любовью, но я не знаю, как еще это можно назвать. В Лене были какие-то неистощимые запасы света и любви – к друзьям, к бесконечным пожилым и очень пожилым родственницам, которые почему-то всегда оказывались именно под ее присмотром, к науке лингвистике, к семье, конечно. И это была та самая любовь – которая долготерпит и не перестает и помогает справиться с самыми темными днями. А их в нашей Малаховке было немало.
Так получилось, что я оказалась рядом со Шмелевыми в один из самых темных дней – когда умер сын Саши и Светы Стёпа. Я пошла по прямой дороге и была там, с ними, и нет ничего темнее, но и ценнее тоже ничего нет. Одна из самых жестоких вещей, которая с нами происходит – это пространственный разрыв, когда ты не можешь мгновенно оказаться рядом. И это же, даже если долетел до похорон, как будто не дает ушедшим уйти, кажется, что они где-то все еще есть, просто в другой стране, просто не работает мессенджер и позвонить не получается…
В Тбилиси, где я провела первые три года эмиграции, негде было выстроить отдельный домик, поэтому все подростки тусовались прямо в моей гостиной. Пили, говорили глупости, играли в какие-то игры, снимали кино и просто бытовали. Многие мои друзья спрашивали – как ты на них не раздражаешься, неужели тебе не хочется, чтобы дома было спокойно и тихо, почему они вообще у тебя на голове. Я отвечала разное, но я точно знаю, откуда взялся этот образ – не просто открытого дома, но дома, в котором ты можешь не бояться быть любым. И я бесконечно благодарна Лене за то, что она мне это показала.
А еще Лена показала мне лингвистику. Сначала мы в Солнцево решали задачки, потом была лингвистическая школа и олимпиады, потом институт. Лингвистом я никаким не стала, отчасти потому, что почти одновременно с поступлением начала работать, а потом еще рожать детей, но именно Лена помогла мне довести эту историю до диплома и не бросала меня ни на секунду, придумав и тему, и руководителя, и став оппонентом, и фактически всю дорогу держа меня за руку.
Наш последний разговор был в марте 2025 года. Я мерзла на остановке в Цетине, автобус не приходил, я позвонила Лене рассказать о Саше, к которому приехала. Это был обыкновенный, в общем-то разговор, я совсем не думала, что он последний и ничего такого особенного ей не сказала. Потому что, хотя уже было известно, что надежды очень мало, представить себе, что я больше не услышу этот любимый голос, было абсолютно невозможно.
Так получилось, что я заканчиваю писать этот текст в Старый Новый год, в день, в который я традиционно оказывалась дома у Лены с Лешей, чтобы успеть под бой включенных, кажется, в телефоне курантов успеть написать на бумажке самое заветное желание, сжечь ее, кинуть пепел в бокал с шампанским и выпить. А потом сжевать остатки бумаги, потому что успеть все за те 12 секунд, что бьют куранты, никогда не выходит. Конечно, прийти получалось не каждый год, но в прошлом, 2025 году, я была там. Всего за пару недель до того, как Лене поставили диагноз. За годы тренировок я сформулировала самое короткое и довольно эгоистичное желание: «В моей семье без большого горя». Казалось бы, все в этом желании учтено – кроме одного: размера этой самой семьи. Потому что Лена, безусловно, была моей семьей, и несмотря на загаданное в прошлом году желание, большое горе случилось.