Из всех последних горьких потерь про эту, может быть, писать труднее всего, потому что придется наконец признать то, что невозможно себе представить. Когда Лена умерла, я была далеко. И гораздо проще было думать, что она где-то там, что я приеду в Малаховку или она наконец доберется до нас, а пока будем изредка переписываться и иногда разговаривать. В конце концов, мы не так уж часто виделись в последние три года. А вот что невозможно себе представить — что этого не будет никогда. Что, например, Малаховка есть, а Лены в ней нет.
Это звучит, как клише. И многое, что первым приходит в голову про Лену, звучит, как клише: лучистые глаза и улыбка, теплый голос. Ну а что сделаешь, если все так — глаза, улыбка, голос и невозможность отсутствия.
Все наши общие знакомые моего примерно возраста и возраста Лениных и Алешиных детей говорят, что, когда приходишь к Лене, всегда можешь рассчитывать на искренний интерес и очень дружеский разговор, хочешь бытовой, хочешь научный, хочешь сочувственный, и никогда не будешь бояться не соответствовать (хотя планка очень высока), не будет осуждения или работы над ошибками. Мне всегда ужасно нравилось, что начиная с моих 15-ти, когда мы познакомились, и до сейчас, когда у меня большие дети, можно было как угодно. Например, спрашивать у них с Алешей про какие-нибудь лингвистические дела, или приставать, чтобы рассказали анекдот, про который они напишут статью. Или с важным видом на равных обсуждать вопросы воспитания младенцев. Или вдруг спросить, почему она так волшебно говорит «дьвенадцать», с мягким «д», и получить невероятную историю про бабушку, маму, а заодно и папу, и ужасно пожалеть, что вовремя не сообразила все записать. Или — что с возрастом становилось все нужнее — побыть младшеньким, чтобы тебя покормили и про все расспросили и, может, даже немножко пожалели. Последний раз я это проделала вместе с Нюхом, которая сидит сейчас напротив меня и тоже пытается подобрать какие-то правильные слова. Это было летом 23-го в Малаховке, когда мы обе уже не жили в России. Мы зашли к Шмелевым в непривычно тихий дом и действительно оказались младшенькими и сидели и что-то ели и слушали про глагольные ударения.
Я последние несколько лет время от времени переводила книжки для «Пижамной библиотечки», истории для детей. А поскольку Ленины внуки Ваня и Руся были на них подписаны, она вместе с ними все читала. И каждый раз, когда попадался мой перевод, мне писала. Это было очень мне важно и приятно. А один раз она мне позвонила сказать, как ей понравилась очередная книжка, потому что в ней все очень похоже на историю их с Алешей знакомства. Сюжет был самый типичный, такая «Золушка», но на еврейский лад, вместо принца — сын раввина, Золушка — сиротка Рейзл, которую воспитывал дедушка- ремесленник, но научил он ее не ремеслу, а тому, что главное в жизни — это читать книги и много знать. И пленила она этого как бы принца не нарядами и кротостью нрава, а тем, как ловко загадывала загадки. А у Лены с Алешей все началось с разных переводов «Фауста», примерно так же.
Про Лену и лингвистику, про Лену и ее мальчиков, внуков и внучек, дом, работу, словечки, и еще миллион всего я не буду писать, есть кому. Я бы лучше написала ей письмо или сообщение, а потом мы бы взяли и поговорили наконец голосом.