Елена Яковлевна Шмелева, Леночка, — это та Москва, которую люди моего поколения (нынешних пятидесятилетних) знают по книжкам ХIХ–ХХ века: хлебосольная, приветливая, дружелюбная, гостеприимная, открытая, принимающая. Ленин дом всегда манил именно открытостью, радостным ожиданием встречи. Там собирались самые разные гости, приходили волнами и растекались по комнатам озерцами общения. В воздухе царила радость встречи. Здесь виделись даже те, кто давным-давно перестал встречаться в других местах и соскучился друг по другу. А сама Лена, приходя в гости к друзьям, успевала в суете застолья уединиться с теми, кого давно не видела, и радость от таких бесед всегда бывала обоюдной. Лену живо интересовало, чем живут друзья и коллеги, она никогда не забывала их радостей и горестей, всегда поддерживала и опекала в самых разных жизненных случаях. Для каждого у Лены были слова поддержки и готовность помочь делом. Ее приветливое обращение по имени с чуть продленной гласной и приглашающей интонацией по телефону немедленно вызывало желание всем поделиться, а ее живой отклик возвращал потерянное настроение и желание немедленно что-то сделать. Это касалось и личных, и профессиональных дел. Стоило появиться в институте новому молодому сотруднику (чаще сотруднице, как это бывает в гуманитарных структурах), в самые короткие сроки обнаруживалось, что Лена становится ближайшей собеседницей, поверенной и советчицей, это был необыкновенный Ленин талант. Конференции, которые устраивала Лена, были праздником общения и дружества, атмосферу домашнего круга Лена умела передать лингвистическим встречам.
Лена всегда приглашала приходить в гости с детьми, и случалось, дети приезжали после всех своих юных дел уже следом за родителями — и чувствовали себя всегда очень естественно и свободно. Если же дети не выбирались в гости, то родители из гостей возвращались с гостинцем для них: мой сын вспоминает Ленины блины как лучшие.
И что это за блины! Пеклись они едва ли не сутки, казалось, что даже не десятками, а сотнями, сохранялись высокими стопками, и каждый новый прилив гостей получал стопку блинов.
Ленины подарки всегда были очень уютными: заварочный чайник мухоморской раскраски, разделочная крохотная досочка для лимона…
Впервые я увидела Лену, Алешу и маленького Алешка, Алексея Алексеевича, на конференции «Диалог». Младший сын планировал уехать с этого высокоумного и для него скучноватого сборища к бабушке с дедушкой, а мудрые родители объясняли, почему этого не стоит делать. Спокойно, аккуратно, убедительно. Именно так Лена всегда разубеждала особо резвых, готовых к необдуманному поступку собеседников.
Лена — человек азартный и увлекающийся, ищущий ответ (и потому прекрасный хранитель лингвистических задач и загадок). Зимой 2025 года мы с ней обсуждали загадку пастернаковской елки: почему ей не страшна пословица и почему вечер ее бесконечно протянется. Лена не только предложила поискать пугающее елку изречение в немецком, французском и английском, но и немедленно бросилась выяснять, как обходились с рождественской елкой среди родных осин и почему судьба ее могла быть устрашающей. Обмен цитатами длился у нас несколько недель.
Получаю на день рождения букет роз с доставкой и спрашиваю Лену: «Это от вас с Алешей подарок? А то как-то даже неловко мне». — «На этот раз, увы, нет, — отвечает Лена, — а что, чувствуешь себя внутри «Гранатового браслета»? Через месяц Лена получает большой букет без открытки (позже выяснится, что от студентов). Пишет мне: «Поняла, каково там у вас, внутри «Гранатового браслета».
Особой аурой обладала дача в Малаховке. Это там мой, тогда еще юный и мне не известный муж, сидя на вишневом, кажется, дереве, провозглашал: «Сегодня я дежурный обезьян».
Лена помнила, по-моему, все на свете анекдоты, устройством которых занималась. И в ее речь коды анекдотов были вплетены органично и плотно. Некоторые опознавались мгновенно, другие требовали кропотливых изысканий. Иногда Лена сетовала, что юные дарования удручающе невежественны в этом речевом слое, а объяснять им смысл сказанного часто, в силу солидного возраста, ей уже не очень ловко.
В кафе реабилитационного центра, где Лена восстанавливалась в декабре 2024, стояли клетки с птицами, в одной сидели три попугайчика. «Бог услышал нашу молитву», — шепнула Лена, проходя мимо клетки.
Лена из тех чудесных русистов, которые всегда умеют говорить о языке с людьми любых профессий и занятий, а в повседневной жизни зорко ловят лингвистические зарисовки. Может, поэтому один из объектов Лениного профессионального интереса — анекдот. И сама она любила рассказывать о бытовых происшествиях в стилистике анекдота. Вот пример такой истории. Лена стоя едет в вагоне метро с сумками, с ней совсем маленькие сыновья Саша и Володя. Приближается богатырского вида попутчик, смотрит строго на сидящую напротив Лены юную барышню и гаркает ей: «А ну встала, б…». Девушка вскакивает и испуганно отбегает в сторону. Пассажир так же строго смотрит на Лену с детьми и говорит: «Садись, мать». И добавляет: «Навсегда запомни: ты — мать, а она — б…».
Лена всегда заботилась о том, чтобы людям вокруг было уютно и спокойно. Повторяла с улыбкой: «Ахматова была всегда за развод, а я всегда за такси».
Лена чудесно рассказывала о прошлом, ее новеллы были очень яркими, обычно выстраивались вокруг значимой детали или сильного переживания. Во время экзамена по математике на первом курсе ее очень тревожило, что за дверью ожидают сразу два кавалера, воображение рисовало ужасные сцены, поэтому, наскоро решив задачки и отказавшись от дополнительной на отличный балл, Лена с четверкой выскочила из аудитории, где обнаружила своих приятелей мирно беседующими. Гулять через некоторое время она направилась с Алешей и спросила, как им удалось не поссориться. Оказалось, мальчики были прихожанами одной церкви, что в те годы было совпадением мистическим.
Лена умела утешать и утишать (от слова «тихо»), гасить обиды. Мой муж сетовал, что редко видит своих старшую дочь и внучку, потому что дочь очень много внимания уделяет семье своего мужа. Лена в ответ улыбалась: так устроены все кланы, мы тоже клан Шмелевых, все невестки Шмелевы, пусть только попробуют дети не прийти на Новый год, не привезти внуков на выходные. И эта улыбка была так заразительна, что грустить становилось невозможно.
Кланом своим Лена очень гордилась. Говорила: мама звала меня Лялечкой и сетовала, что Лялечек должно быть много. Вот у меня трое!
Мальчишки всегда мальчишки, дерутся за правду. Приходилось Лене бывать и в организации, которую сейчас зовут комиссией по делам несовершеннолетних, а когда-то звали детской комнатой милиции. Вспоминала она эти жутковатые визиты весело. Там, по Лениным словам, мамочки в ожидании приема сидели сильно пострадавшие в семье: у кого заплыл правый глаз, у кого левый, — но интеллигентную невредимую Лену они уважительно пропускали вперед: «У меня же двое!»
Ленина необъятная и согревающая любовь хранила и семью, и друзей, и дальних знакомых. Соседка по палате убеждала ее: болезни приходят от обиды, надо простить. «Но меня никто не обидел, я ни на кого не обижена», — удивлялась Лена. Так Лена и чувствовала, это было абсолютно честно.
Ленин голос, мне кажется, звучит в памяти всех, кто Лену слышал. Звучит и сейчас, подбадривающе и успокаивающе. И это большая поддержка для всех знавших Лену.