До последнего не был уверен, что смогу написать какие-либо воспоминания для этого сборника. Понимаю, что не только мне это было нелегко. Маму любили многие (и вполне заслуженно), поэтому ее скоротечная болезнь и последовавшая за ней безумно ранняя смерть, вероятно, стала ударом для всех, написавших о ней свои воспоминания. Однако для меня, как, наверное, и для большинства детей, мама была не просто удивительным человеком, доброй подругой, выдающимся ученым и любимой женой, а — без преувеличения — всей вселенной. Когда я родился, мама уже была. Первое, что я увидел на свете, это ее лицо. Первое, что почувствовал, ее запах. Первое, что услышал, ее голос. Первое, что попробовал, ее молоко. И все остальные 47 лет жизни это ощущение сохранялось. Вокруг меня, тьфу-тьфу, всегда было очень много близких, родных и любимых людей. Но мама стояла особняком даже в этом кругу. Вот — мама, а вот — все остальные. Поэтому ее уход из жизни поверг меня в состояние абсолютной немоты. Что можно сказать, когда вселенная исчезает, мир рушится? Однако полностью промолчать тоже было бы странно. Поэтому попробую все же собраться с силами и что-нибудь написать, пусть даже эти воспоминания и будут выглядеть обрывочно и хаотично…
****
Мое первое четко сохранившееся воспоминание о маме — конец сентября 1980 года. Мы находимся на нашей даче в Малаховке, жизнь идет своим чередом, все как обычно, и вдруг вокруг начинается какая-то паника. Дедушка быстро одевается и заводит машину, мама туда садится, и они уезжают. Задним числом я понимаю, что в этот момент у нее начались схватки, и они отправились в роддом, где мама родила моего брата Володю. Однако в этом воспоминании характерно, что вплоть до маминого отъезда в роддом я не замечал никаких изменений в ее поведении. Точно так же, как раньше, она кормила меня, играла со мной, общалась, все было как всегда, мама постоянно была рядом. Только прожив собственную жизнь и родив собственных детей, а также посмотрев на множество других рожавших подруг и знакомых, я понимаю, насколько удивительно это было! В конце 1970-х — начале 1980-х мама родила двух детей подряд, а параллельно с этим — закончила университет (без всяких академических отпусков), поступила в аспирантуру, написала и защитила кандидатскую диссертацию, пошла на работу, вела сверхактивную социальную жизнь (у нас дома постоянно тусовались родительские друзья), готовила, стирала, убирала, мыла посуду… И все это как-то легко и непринужденно, без депрессий, токсикоза, жалоб на жизнь, психотерапевтов, коучей и прислуги. Четко помню: мы с Володей совершенно не ощущали себя «брошенными», мама все время была рядом, причем постоянно веселой, смеющейся, полной сил и энергии. Как это у нее получалось, до сих пор не понимаю, но это факт…
***
Когда мне было восемь, я впервые увидел, что мама может быть грустной и даже плакать. В декабре 1986 года умерла мамина мама, бабушка Аня. Когда я узнал об этом, то сперва даже не поверил и переспросил, подумав, что речь идет про прабабушку: бабушка казалась мне еще молодой (да, впрочем, она такой и была — на момент смерти ей было всего 56). Но увидев маму с абсолютно серым лицом, понял: к сожалению, это правда. Так я узнал, что смерть существует. Точнее, в каком-то абстрактном смысле я, конечно, и раньше это понимал, но тут как-то внутренне принял: все мы смертны, все мы умрем, и даже мама умереть может. После чего на некоторое время стал параноиком: когда родители куда-то уходили, обязательно выяснял, во сколько они вернутся, и если они хотя бы ненадолго задерживались, начинал паниковать, представляя себе все самое страшное. Затем повзрослел и паниковать по этому поводу перестал. Но, как выясняется, зря. Мы все, действительно, смертны, и в любой момент можем умереть. И даже мама тоже….
***
После смерти бабушки дедушка еще раз женился, и через некоторое время родители забрали к себе мамину бабушку, мою прабабушку. Это было довольно тяжелое время. Прабабушка была в глубокой деменции, постоянно бредила, выдумывала совершенно безумные истории, ходила под себя, слушала телевизор на полную мощность... а жили мы впятером в маленькой «двушке», в «хрущевке», буквально друг у друга на голове. Однако мама не жаловалась, но спокойно выслушивала бред прабабушки, мыла ее, меняла белье, переодевала, расчесывала, кормила — иногда с ложечки — и вообще всячески за ней ухаживала. Прабабушка прожила с нами около трех лет, пока не умерла, однако ей на смену появилась Наталья Семеновна Перчик, бывшая однокурсница моих дедушки с бабушкой, племянница Самуила Маршака и наркоманка с 50-летним стажем. Ну, и в целом с тех пор мама постоянно стала заботиться об одиноких старушках: дальних родственницах, родственницах друзей, просто знакомых и даже достаточно случайных знакомых. На мой взгляд, это высшая ступень благотворительности, граничащая со святостью: одно дело помогать детям или, там, котикам и собачкам, которые по определению миленькие и трогательно радуются любой заботе, а совсем другое — старушкам в деменции, которые часто бывают с очень сложным характером, неопрятны, дурно пахнут и вместо благодарности в любой момент могут наговорить тебе кучу гадостей. Мама смогла взойти на эту ступень, но к сожалению, как это часто бывает, не получила «ответку», не дожив до возраста, когда ей самой будут требоваться постоянный уход и забота (три месяца болезни не в счет, слишком быстро это прошло)...
***
По своему складу характера мама была безусловной отличницей, учившейся на одни «пятерки» и воспринимающей «четверку» практически как трагедию, а «тройку» и вовсе как что-то немыслимо позорное. В раннем детстве мы пытались продолжить эту мамину линию: блистали в школе, прыгали через классы, писали рассказы и пьесы, читали взрослую литературу, рисовали картины. Мама этим очень гордилась и охотно рассказывала о наших достижениях друзьям и подругам, чьи дети тоже были примерно такими же. Однако в начале 1990-х маму ждало серьезное испытание: я перестал учиться, начал постоянно прогуливать школу и тусоваться с друзьями в подъездах. Пару раз ее вызвали к директору, а затем, по окончании 9 класса, меня вообще выгнали из школы, вручив аттестат со сплошными «двойками» и небольшим количеством «троек». Представляю, как маме было нелегко это перенести, особенно учитывая, что большинство детей их друзей были младше (родители родили нас в достаточно раннем возрасте), поэтому к тому моменту еще оставались «примерными» и во всем «правильными». Однако она каким-то образом умудрилась это принять. Да так, что я совершенно не ощущал никакого отторжения или разочарования с ее стороны. И это тоже было очень характерно для мамы: у нее всегда было очень четкое представление о том, как надо жить, однако оно сочеталось с удивительной толерантностью, готовностью понять и принять тех, кто живет по-другому. В том числе даже собственных детей.
***
Все свое детство я знал: мы с папой и Володей — крещеные, православные христиане, а мама — нет. Мы втроем идем в церковь, она остается дома. Казалось, что так будет всегда, но в 1992 году мама — неожиданно для меня — решила креститься, после чего они обвенчались с папой, а нас, на тот момент уже троих детей, к ним «привенчивали». Разумеется, в результате именно мама стала в нашей семье «столпом веры», настоящей христианкой, не только ревностно соблюдающей все положенные ограничения, но и по-настоящему руководствующейся евангельскими ценностями в своей жизни. Вряд ли ее когда-нибудь канонизируют официально (хотя кто знает), но сам для себя я воспринимаю ее как полностью это заслуживающую, и грешным делом должен признаться: несмотря на то, что с христианской точки зрения после ее смерти было бы правильно молить Бога простить ей ее грехи и допустить в Царствие Небесное, по факту я в своих (к сожалению, не столь частых) молитвах наоборот обращаюсь к маме и прошу замолвить за меня словечко пред Господом, настолько для меня очевидно, что она уже там, где-то рядом с Ним. Ведь если она не там, кто вообще тогда этого заслуживает?!
***
Начиная с 1993 года к нам домой начали постоянно приходить мои, а затем и Володины, друзья. И не просто приходить, но оставаться ночевать. И не на один день, а на много, а некоторые — и вовсе чуть ли не постоянно жить.
Друзья пили портвейн, водку, пиво и спирт, беспрерывно курили (родители при этом у меня были некурящие), съедали все, что могли найти в холодильнике, оставляли за собой горы грязной посуды, слушали громкую музыку, матерились. Как можно было выносить дома постоянную толпу этих мерзких подростков — не понимаю. На мой взгляд, для этого было нужно поистине стоическое терпение. Однако мама это не просто переносила, но и сама неоднократно мне говорила: «Пусть приходят. Лучше уж вы будете тусоваться у нас дома, чем не пойми где. Так я хотя бы буду знать, где вы и чем занимаетесь». Более того некоторых из числа постоянно приходящих и надолго остающихся у нас друзей она затем стала воспринимать и вовсе как собственных детей. И, надо сказать, они отвечали ей взаимностью. Хорошо помню, как один из таких друзей объяснял другому — «ты же понимаешь, что у меня теперь две мамы?», а на недоуменный вопрос «и кто же вторая?» отвечал «ну, вообще-то у меня еще и собственная мама есть!»
Иногда это порождало забавные ситуации. Так, мой младший брат Алешок довольно быстро начал воспринимать этих постоянно тусующихся у нас друзей как своих дополнительных братьев. И когда кто-то из них приходил забирать его из детского сада, объяснял воспитательнице — это, мол, мой братик за мной пришел. Учитывая, что этих друзей было много, и выглядели они очень по-разному — разное этническое происхождение, рост, цвет волос и глаз, внешность — мама потом вспоминала, что когда, наконец, в какой-то момент она сама пришла за Алешком в детский сад, воспитательницы смотрели на нее очень странным взглядом и шушукались у нее за спиной. Понятно, мол, кто ты такая, если у тебя так много детей от самых разных мужчин!
Вслед за друзьями в нашем доме стали появляться и подруги. И тут мама совсем расцвела. Три сына и муж — это, конечно, хорошо, но, судя по всему, ей все-таки не хватало женской компании. В результате многие наши подруги завели с ней свои отдельные отношения, и я не раз был свидетелем ситуации, когда приводишь, бывало, какую-нибудь девушку домой, знакомишь с мамой, а потом через некоторое время опять приходишь домой и видишь — та самая девушка сидит с мамой на кухне и о чем-то беседует, но завидя меня, начинает быстро собираться со словами «я вообще-то не к тебе пришла, а к твоей маме».
В результате на маминых похоронах представителей нашего поколения было чуть ли не больше, чем родительского. И, судя по сообщениям, которые мне писали друзья и подруги, это было не просто формальной демонстрацией уважения: они реально тяжело переживали ее уход. Мама, действительно, умела общаться с людьми любого возраста и социального статуса абсолютно на равных, так, что они воспринимали ее как свою ровесницу, как свою подругу…
***
В конце 1990-х мама пошла преподавать русский язык в Британскую международную школу в Москве, а когда одна из ее коллег ушла в декрет, посоветовала меня, только что окончившего университет, ей на замену. Так на недолгое время мы с мамой стали коллегами. Вместе ездили с утра на работу и возвращались с работы домой, тусовались на переменах в учительской, ходили на корпоративы. Это было прекрасное время, но по-настоящему я смог понять, какая у меня мама суперзвезда, еще через несколько лет, когда она начала вести передачу «Грамотей» на радио «Маяк». После этого ее начали узнавать по голосу самые разные люди — продавцы в магазинах и администраторы в гостиницах, водители такси и кассиры в метро, медсестры в больницах и вахтеры в подъездах. И с каждым узнавшим ее мама охотно вступала в беседы, обстоятельно отвечая на любые, пусть даже самые нелепые и дилетантские вопросы о русском языке так, что вне зависимости от уровня образования человек мог понять и разобраться, о чем идет речь.
***
В начале 2010-х мама открыла для себя соцсети и стала довольно активным блогером, однако блогером нестандартным. Она практически никогда (или вообще никогда?) не писала туда посты, несмотря на то что ей, безусловно, было много чего сказать по самым разным поводам, а ее комментарии, как правило, сводились к словам поддержки, одобрения и восхищения чужими текстами и фотографиями. Зато она никогда не пропускала ничьих дней рождения, годовщин свадеб, дней рождений детей и так далее, придумывая для каждого индивидуальное поздравление (а учитывая социальную активность родителей, эти поздравления надо было писать практически каждый день, а то и по несколько раз на дню). Ну, и, конечно, активно «лайкала» чужие посты, причем самой разной направленности. Поначалу меня это даже немного шокировало. «Мама! Почему ты поставила лайк такому-то сообщению от такого-то?» — бывало, спрашивал я, — «Неужели ты с ним согласна, это же чушь какая-то!» «Что значит согласна?» — недоумевала мама, — «Я поставила лайк, потому что это хороший человек, который старался, думал над чем-то и это написал. Лайк — это же значит, что я его поддерживаю, пусть дальше пишет и думает». В целом, сама для себя она описывала свою активность в социальных сетях триадой «лайки-чмоки-мазлтов», и это очень выгодно отличало ее от большинства русскоязычных пользователей, воспринимающих социальные сети как поле для битвы, где в каждой строчке должен быть «наезд» на кого-то или хотя бы «подколка». Для нее же это было место дружбы и поддержания отношений с теми людьми, кого она любит и за кого переживает. А таких людей было ой как много…
***
С началом пандемии коронавируса и последовавшего за ней карантина мы с женой, детьми и собакой переехали жить на нашу дачу в Малаховку. Родители некоторое время просидели в своей квартире на Соколе, но затем, не выдержав одиночества, столь мучительного для таких социальных людей, как они, тоже приехали к нам. Карантин то отменялся, то опять вводился, мы съезжались и разъезжались, но в целом существенную часть ковида прожили вместе. В результате если для большинства времена локдауна вспоминаются, скорее, негативно, для меня это были прекрасные 1,5 года. Время, которое я опять, после долгого перерыва, пожил с родителями — как в детстве. С мамой, как оказалось, в последний раз…
***
Летом 2021 года мы с Володей и нашими семьями уехали из России, в принципе понимая, что уезжаем надолго, если не навсегда. Через полгода, вскоре после начала известных событий, к нам присоединился и Алешок со своей семьей. Мы все поселились в одном маленьком городке в Черногории в шаговой доступности друг от друга и, разумеется, отчаянно убеждали родителей присоединиться к нам. Казалось бы, что может быть лучше, чем коротать старость в спокойном месте на море с детьми и внуками, прекрасными видами и приятным климатом — «и от Цезаря далеко, и от вьюги»? Но увы, окончательно убедить родителей не удавалось. Не отвергая в целом этой идеи, они каждый раз находили причины, почему именно сейчас это никак невозможно. Нет, конечно, они приезжали к нам, но лишь ненадолго, погостить — и назад в Москву (последний раз — в августе 2024 года, тогда я последний раз видел маму оффлайн). Наконец, Володя договорился с мамой, что она поработает в его университете FLAS, и 18 февраля 2025 года родители должны были прилететь к нам уже надолго, по крайней мере до летних каникул. Но в начале февраля маме стало нехорошо, ее забрали в больницу, а там — страшный диагноз…
***
К сожалению, узнав о диагнозе и обсудив его с рядом врачей, мы поняли, что дело плохо, и шансов мало. Не знаю, понимала ли это сама мама (думаю, что, скорее, да, но все равно до последнего пыталась бороться, пока были хоть какие-то силы), но мы — понимали. И вот это было самое мучительное — понимать, что мама умирает далеко от тебя, и не иметь возможности с ней проститься, обнять ее напоследок. Конечно, мы все равно хотели приехать, невзирая на всевозможные риски. Но мама сама строго это нам запретила и даже на похороны просила не приезжать. И это тоже было очень для нее характерно: разумеется, она очень нас любила и была бы рада с нами увидеться. Но наша безопасность была для нее важнее, даже в таком состоянии она продолжала думать не о себе, а о других.
Мамы не стало в ночь с 25 на 26 мая, буквально через несколько часов после окончания моего дня рождения. (Возможно, это случайность, но я воспринимаю ее как еще один штрих к маминому портрету, свидетельство ее удивительной деликатности: последним усилием она протянула еще немного, чтобы не смешивать эти две даты). Умом я понимаю, что это произошло, но сердцем так пока и не могу полностью почувствовать: поскольку последние годы мы жили в разных странах и виделись не так часто, мне постоянно кажется, что мама так и живет с папой в их квартире на Соколе. Просто созвониться, мол, давно не получается, поскольку в России плохо работает интернет.
***
В последние несколько дней маминой жизни я отчаянно пытался с ней созвониться. Глупо звучит, но мне казалось важным провести с ней последний разговор, чтобы мама оставила нам какой-то «завет». Если не «поучение Владимира Мономаха», то хотя бы «дружно живите», как мама булгаковских Турбиных, или что-нибудь еще в таком роде. Однако мама была уже слишком слаба, чтобы разговаривать, поэтому созвониться так и не получилось. В результате в течение нескольких месяцев я жил с ощущением, что, вот, не успел, упустил что-то принципиально важное. И наконец, ближе к концу лета я увидел маму во сне — первый раз со дня ее смерти. Это был странный сон, по его сюжету маму увозили на эвтаназию, и мы поочередно с ней прощались — обнимались, целовались и плакали. И вот, после всех слез и объятий я, наконец, смог спросить: «мама, так что ты хочешь сказать нам всем напоследок?» Мама посмотрела на меня как на дурачка и ответила: «Да что тут можно сказать? Держитесь!» И на этом сон прекратился.
Обычно я не склонен к мистике, однако в данном случае почувствовал, что гештальт закрыт, именно так она бы и ответила, ждать каких-то откровений и поучений было глупо, за свою жизнь она и так уже успела нам все сказать. Поэтому, мама, считай, что я тебя услышал. Что поделать, будем держаться. Хоть без тебя это очень и очень нелегко…