Когда я думаю о Лене Шмелевой, то вспоминаю в первую очередь ее необыкновенный голос. Не вспоминаю, а слышу. Голос, по которому ее безошибочно узнавали слушатели и забыть который невозможно. Кроме неповторимого тембра, в нем была ещё одна особенность, как будто едва сдерживаемая улыбка и готовность рассказать что-то смешное. И оттого, слушая Лену, ты всегда магическим образом оказывался в облаке радости. Или это я, заслышав его звуки, была готова именно к такому повороту событий. Словом, голос ее имел потрясающее воздействие.
Именно Лена уговорила меня написать диплом, когда я уже родила дочку, и мне, конечно, страшно не хотелось. Не помню Лениных аргументов, но помню невозможность сопротивляться силе этого воздействия. Лена позвала меня, юную дурочку, в гости к Татьяне Вячеславовне Булыгиной, чтобы, как я теперь понимаю, я посмотрела на великих лингвистов. А потом уговорила даже поступить в аспирантуру, но тут уж я всех подвела, диссертацию писать не стала, выбрав семью и работу. Ни словом Лена меня не упрекнула, только иногда спрашивала: может, всё-таки передумаешь?
Первые годы семейной жизни мы с мужем жили у его родителей, Лены Вигдоровой и Дани Шура, совсем ещё молодых тогда. И наша дочка Маруся, первая внучка в их кругу, росла в водовороте обожания и всеобщей готовности включаться в разговор с ней. С Леной Шмелевой у них был особый ритуал. Придя к нам, Лена, мама трёх мальчиков, спрашивала у Маруси, чья она девочка, может быть, ее? Маруся отрицала, перечисляла маму, папу, бабушку с дедушкой, но Лена не отступала, выторговывая и свое право, и сходились они на том, что один мизинчик всё-таки ее, Лены. И эта игра-торговля в сокращенном варианте-напоминании «А один мизинчик все-таки мой!» длилась всю жизнь, до последней встречи.
Эта встреча была мимолетной: 13 августа Лена с Алёшей летели в Москву из Черногории и остановились переночевать у нас в Белграде. Мы сидели на кухне, ели, пили, и Лена рассказывала нам их черногорские приключения, ужасно смешные, и я оттаивала в этом чужом городе, как будто на секунду приоткрылась дверь в прошлое, в московские и малаховские дни. Потом, на рассвете, они уезжали, и я смотрела на Лену, ставшую совсем тоненькой (она худела перед операцией на ноге), и сердце сжалось, такой хрупкой она мне показалась…
Они уехали, но мы переписывались по делу: в издательстве «Розовый жираф», где я работаю, готовилась к выходу книга лингвистических игр «36 подсвечников». Лена с Алёшей, Ира Левонтина и Боря Иомдин написали эту книгу за несколько лет до этого, предложили ее «Жирафу», но начался ковид, а дальше понеслось... Авторы терпеливо ждали, изредка напоминая о себе. И только в 24-м году, в день Лениной операции, книга пришла из типографии, попала в топ ярмарки Non/fiction, и я уже предвкушала, какую мы забабахаем презентацию, как только Лена встанет на ноги…
О Ленино отсутствие я спотыкаюсь постоянно. Есть комнаты, компании и ситуации, немыслимые без нее. Но стоит закрыть глаза, и я слышу ее голос и невольно улыбаюсь.