В детстве я в Малаховке не жила и, по-моему, даже ни разу не была. Мой папа работал в Мытищах, поэтому родители снимали дачи по Северной дороге – в Абрамцеве, Загорянке, Валентиновке. Дачи я эти толком не помню, помню только, что летом, в основном, было прохладно, часто шел дождь и в саду по несколько дней стояли лужи. Нужно было не мешать хозяевам дачи, не шуметь, не есть ягоды с хозяйских кустов. Родители уезжали на работу, бабушка готовила еду вначале на керосинке, а потом на электрической плитке, а я валялась в саду или в доме и читала книжки. На каких-то дачах у меня были знакомые – дети хозяев или соседей, но близких друзей не было. Когда мама была в отпуске, мы с ней ходили в лес за грибами. Мама любила природу, любила собирать грибы, а я честно пыталась соответствовать, но мечтала только о том, чтобы вернуться домой к недочитанной книжке.
Когда я перешла в 9 класс, моему папе удалось достать путевки в пансионат на Клязьме. И вдруг я попала почти что в заграничный фильм – номер с душем и с балконом, на котором мы, вскипятив кипятильником воду, пили с мамой дефицитный растворимый кофе, песчаный пляж, вкусная еда в ресторане, бадминтон, танцы. Я мало того, что подружилась с компанией своих ровесников, так за мной еще ухаживали «взрослые» — студенты-первокурсники! В общем, я поняла, что такое счастье, и решила, что больше никогда не вернусь в скучную дачную жизнь. Но когда я училась на третьем курсе филфака МГУ и уже была замужем, родители попросили меня съездить с ними в Малаховку, где, оказывается, была какая-то семейная дача, на которой раньше жила мамина дальняя родственница и которую ее наследники продают. Мы вошли на заросший лопухами и крапивой участок и увидели старый бревенчатый дом с террасой, из крыши которой росли три березы. И вдруг совершенно неожиданно для себя я поняла, что я хочу прожить здесь всю жизнь до старости, чтобы здесь родились мои дети и дети детей. Наверно, то же почувствовали и мои родители — они быстро договорились с хозяевами, одолжили у друзей деньги и купили эту дачу.
Правда, оказалось, что мы купили дачу с жиличкой: в пустующем и неотапливаемом доме зимой поселилась Зина, всегда веселая, немножко пьяная и, как сейчас я понимаю, еще совсем не старая женщина. Хотя мой папа и предупредил её, что летом мы начнем ремонт дома и ей придется куда-то переехать, мы все понимали, что ни у кого рука не поднимется ее выгнать. Но Зина куда-то сгинула: ушла и не вернулась. От нее на память осталось несколько матерных частушек и железная кровать с сеткой, на которой мы первое время спали.
В первое же наше лето в Малаховке мы подремонтировали избу, поправили печку, дядя Миша-колодезник вырыл артезианский колодец, а мой молодой муж — яму для уличного сортира (что до сих пор составляет его предмет гордости!) Все это было очень непросто, поскольку в советское время стройматериалы, как и все, были страшным дефицитом. Помню, как нам продали на базе доски, которые надо было почему-то грузить ночью через забор, или как невозможно было достать кирпич, и я затормозила машину с кирпичом и уговорила шофера его нам продать. Рабочих тоже было непросто найти, а уж не сильно пьющих совсем сложно. Но все-таки мы отстроились, и мои родители пригласили сватов — родителей моего мужа — на новоселье. При этом папа попросил рабочих, особенно главного матерщинника по прозвищу Лешка Левый, вести себя прилично, потому что к ним приедут профессора русского языка. И вот приехали родители мужа, смотрят дом, выходят на террасу, и мой свекор, Дмитрий Николаевич Шмелев говорит: «Все хорошо, но особенно удалась терраса». И тут раздается голос Лешки Левого: «Да, терраска получилась зае...сь!» С тех пор это выражение стало нашим, как сейчас бы сказали, семейным мемом: «Получилось, как терраска».
И так с лета 1977 года началась наша малаховская жизнь. Погода летом почему-то стала всегда прекрасной, дожди шли редко, а если и шли, то лужи высыхали в тот же день, в саду росла настоящая антоновка, и когда мы ее осенью собирали и раскладывали по дому, дома пахло совсем по-бунински. Уже следующим летом 1978 года в саду стояла коляска с нашим старшим сыном Сашей, в 1980 родился Володя, а в 1990 – Алеша, и вот они уже исконные малаховцы, для которых лето и Малаховка — это синонимы: когда мы однажды решили поехать в Малаховку зимой, маленькие Саша и Володя начали складывать шортики и маечки. Их рост ежегодно отмечали зарубками на дачной террасе.
В Малаховке жили их друзья, девушки, которые им нравились, и «гопники», которые им совсем не нравились, — в 90-е годы местные ребята били Сашу за длинные волосы и серьгу в ухе. Мы гуляли и играли в бадминтон в ныне застроенной дачами Березовой роще, в лесу по дороге к Овражкам собирали грибы и дикую малину (в этом лесу мы похоронили нашего верного пса Максима, но теперь леса нет и на месте его могилы стоит чья-то дача), дети играли в футбол на футбольном поле, которое мы пытались отстаивать всем поселком, но которое тоже продали дачникам.
Постепенно мы перезнакомились со всеми соседями. Оказалось, что вокруг нас живут не дачники, не московская интеллигенция, а нормальные малаховские жители. В то время телефонов в Малаховке почти ни у кого не было, было несколько телефонов-автоматов, которые периодически ломались, в которые стояли очереди и, когда наконец удавалось позвонить, вся очередь внимательно слушала твой разговор. А у двоих наших соседей — ветеранов войны — были телефоны, и когда разговор был важный, можно было напроситься к ним позвонить. Так мы познакомились с двумя стариками, а позже и с их детьми и внуками (у обоих сыновья были военными и служили далеко от дома). Один из них был лежачий, скучал, и мои длинные телефонные разговоры его даже развлекали, а второй был бодрый, активный, дома бывал редко, мы общались, в основном, с его женой. Он был полковником, председателем Совета ветеранов Малаховки. И вдруг этот активный ветеран умер. Мы с мужем идем выразить соболезнования его жене, он лежит обмытый и в парадном костюме на столе, а на улице лето, градусов 25 тепла. Я спрашиваю, когда похороны, вдова говорит, что сыну дали телеграмму, но пока он приедет и все организует, пройдет дней пять, не меньше. Тут я вздрагиваю и спрашиваю, не хотят ли они отвезти покойника в морг. «Хотим, конечно, — говорит вдова, — мы в морг звонили, но нам сказали, что машин у них нет, если сами привезем, они возьмут. А как я его повезу?» И тут я понимаю, что нужно что-то делать. А к нам в это время приехали из Москвы друзья. И вот мы вчетвером ловим грузовик, с трудом за руки и за ноги грузим в кузов старичка и едем в морг. При этом я совсем не уверена, что покойника возьмут: свидетельства о смерти еще нет, есть только какая-то невнятная медсправка. Нас встречает пьяный санитар, который, не глядя ни на какие бумаги, говорит: «Раздевайте его догола и несите в холодильник». Это было, надо сказать, самое трудное, но мы как-то общими усилиями справились и гордые собой уехали домой пить за упокой души. На похороны мы не выбрались, говорили, что все было очень торжественно, играл оркестр, солдаты стреляли в воздух. Но когда мы приехали на дачу и пришли к родственникам ветерана, они почему-то были с нами не слишком любезны, говорили сквозь зубы. Я очень удивилась, потому что, по правде говоря, чувствовала себя героем дня. Оказалось, что, когда они приехали в морг забирать покойника, им сказали, что его там нет, долго искали, пока один из санитаров не вспомнил, что где-то в дальнем углу у них валяется какой-то бесхозный старичок. Так что в Малаховке происходили истории не только в духе Бунина, но и Хармса. Но нас простили, и мы стали ходить звонить уже к ветеранским детям. Летом к ним из Мурмáнска приезжала дочка, моя ровесница. Она разошлась с мужем, военным моряком, растила сына и гуляла напропалую. Я завороженно слушала ее рассказы о том, как к ней пришел мичман Вася, а в это время вернулся из плаванья боцман Петя, и Васе пришлось прыгать в окно.
Второй старик-ветеран тоже умер, его жена все ждала, когда же вернется домой сын с семьей, но, когда он вернулся, стала ругаться с невесткой и пилить сына, а он, выпив, ее поколачивал.
Вообще пили все много, умирали рано. Мало кто из наших соседей-мужчин дожил до пенсии: кто умер от инфаркта, кто замерз по пьяни в сугробе, кого, как нашего соседа, замечательного сапожника, зарезали пьяного на станции. Редкие непьющие мужики вызывали неодобрительное удивление. В первое же наше лето в Малаховке умер наш ближайший сосед (тоже, по-видимому, сильно пивший), хозяин второй половины нашего дома, и его дом купил очень хозяйственный мужик, бывший строитель, который не пил, а все время что-то строил. Только раз в год, в день строителя к нему приезжали друзья, он играл на баяне, а женщины пели частушки. Так вот, его все соседи именовали не иначе как куркуль.
Но времена менялись, советской власти приходил конец, соседи — наши ровесники — пили уже гораздо умеренней, в девяностые все занялись каким-то мелким бизнесом, постепенно отстроили дома, провели воду и канализацию, купили машины. В общем, теперь наша часть Малаховки — вполне респектабельное, хотя и отнюдь не самое крутое место поселка. С девяностых годов не только в стране, но и у нас началась новая дачная жизнь. С одной стороны, на заборах стали появляться надписи «евреи, вон из Малаховки» — хорошо помню, как мама моей мачехи (в 1986 году моя мама умерла, а через год папа женился), Антонина Александровна Федоткина оттирала с нашего забора надпись «жиды».
С другой — моего мужа, который до этого никогда не был за границей и даже не представлял себе, что когда-нибудь куда-нибудь поедет, пригласили преподавать в Париж в Сорбонну. Хотя контракт в то время еще оформлял не сам человек, а Министерство просвещения, которое забирало большую часть жалования, мы все равно неожиданно страшно разбогатели, поскольку в то время на 100 французских франков (примерно 20 долларов) можно было прожить в Москве всей семьей месяц. В июне я с тремя детьми съездила к мужу в Париж, мы вместе вернулись в Малаховку, моя любимая троюродная сестра с мужем и маленькой дочкой сняла маленький домик в соседнем переулке, мы купали нашего младшего и ее Ленку в одном корыте (сейчас Ленка называется Саррой, она жена раввина и мать шестерых детей!), дети росли, мы радовались внезапно открывшимся возможностям открыто читать ранее запрещенные книжки и планировали будущие поездки в страны, о которых мы раньше только читали в этих самых книжках.
И вдруг 19 августа 1991 года утром за завтраком я услышала сообщение ГКЧП. Муж был в церкви, мне не с кем было поделиться, поэтому я, рыдая, с коляской побежала к кузине, стала стучать ей в окно и кричать: «Все кончено, советская власть вернулась!» Днем мы, как и все вокруг, поняли, что нужно покупать соль и спички, и послали старшего, тринадцатилетнего сына в ближайший магазин на Советской улице, где он встретил в очереди своего учителя из 67-й школы Эдика Безносова, который позвал нас к себе на дачу. С женой Эдика, Ирой Букринской, мы были знакомы много лет по Институту русского языка, как-то были у них с Эдиком дома в колоритной коммуналке в Обыденском переулке, когда Эдик читал стихи Бродского (после перестройки именно Эдик издал лучшую книгу его стихов), а наши дети, поразившие всех своим прекрасным воспитанием, сидели тихо, внимательно слушали непонятные стихи, впрочем, один раз все же заулыбались и стали толкать друг друга локтем, когда наконец-то услышали интересное «это мне как серпом по яйцам». Букринская, наверно, даже говорила мне, что они сняли дачу в Малаховке, но мы уезжали в Париж, адрес я не записала и начисто про это забыла.
А 19 августа было очень тяжело сидеть одним, хотелось быть с людьми, говорящими с вами на одном языке, поэтому мы очень обрадовались приглашению и вечером того же дня со старшими детьми и Алешкой на прогулочной коляске пошли к Безносовым. Нас встретил их сын, Саша Безносов (я его помнила маленьким, декламирующим стихи на елке в Институте русского языка), который сказал, что родители у Лены Вигдоровой и Дани Шура и он нас сейчас туда проводит. И вот мы подошли к старому малаховскому дому, зашли на террасу, на которой вокруг стола сидело много народу, и так и не ушли оттуда до сих пор. Мы провели вместе, смотря телевизор и слушая «Эхо Москвы», все три дня путча, вместе не спали в страшную ночь с 20 на 21, когда все наши друзья стояли у Белого дома, а мы пытались понять, что же там происходит. При этом детей мы отрядили молиться, поскольку детская молитва самая сильная (как потом замечательно сказала маленькая Лиза Безносова: «Мы с Нюхом (Анна Шур) всю ночь молились — Нюх Богу-Отцу, а я Богу-Сыну»), а наутро, успокоившись, легли спать, но забыли сказать детям, что они тоже могут отдохнуть, и они продолжали молиться до вечера.
Оказалось, что совсем недалеко от нас живут не только Лена с Даней, но и Миша Гершензон с Надей Шапиро (с Мишей нас, как и со всей компанией, сразу же сблизил путч, а Надя в это время была в Израиле и, как она потом вспоминала, была недовольна тем, что к их компании старых друзей вдруг прибились какие-то Шмелевы), недалеко живет Арик Дубнов* с семьей и Аракеловы, а еще много народу снимает в Малаховке дачи. В то первое лето это были Безносовы, потом к ним добавились Наташа Гольдман с сыном, Таня Розовская с дочками, Лена Крученицкая с Надей и Васей, Маша Кулланда с маленьким Соньчиком, Аня Минаева и другие. У наших детей тоже сразу же появилось много друзей, кроме того, у нас на даче стали месяцами жить школьные друзья наших сыновей.
Мы ходили из дома в дом с кастрюлями, дети обедали там, где их застанет обед, в общем, как говорила Вигдорова, мы жили, как в киббуце, или, как концептуализовала ту же ситуацию Букринская, — как в общине первых христиан. Дети учились или в 67-й школе у Эдика, или в 57-й у Нади, Лена Вигдорова всех их готовила к поступлению в РГГУ, я возила на лингвистические школы и радовалась тому, что многие после этого поступали на лингвистику.
В 2005 году я в первый раз поехала работать в Летнюю школу русского языка в Вермонте (муж и младший сын-школьник поехали со мной), а Володя, наш средний сын, попал в аварию — перевернулась машина, за рулем которой был его друг, он сидел сзади не пристегнутый и получил тяжелую травму позвоночника. Саша, наш старший сын, решил не говорить мне, насколько все серьезно, чтобы я не бросила работу и не улетела домой, правда, время от времени проговаривался, говорил что-нибудь вроде: «Слава Богу, Володя уже может сам дышать» или «сам глотать». Володю выхаживала вся Малаховка под руководством моей мачехи: по очереди спали в его комнате, выносили судно, кормили, мыли полы. Перед этим оказалось, что у наших сослуживцев Саши Кравецкого и Саши Плетневой дача тоже в Малаховке, правда, на другой стороне, и их дочки Лиза и Маша тоже активно включились в уход за Володей. Сразу скажу, что все кончилось хорошо, к нашему приезду к концу лета Володя уже сам вставал и даже ходил, а еще через год они с Машей Кравецкой поженились!
Вообще дети выросли, у них начались романы, в том числе, и дачные, потом стали рождаться внуки. Так началась бесконечная малаховская Санта-Барбара, когда в калитку входит молодая женщина с коляской, а я начинаю объяснять московским гостям, что это дочь такого-то, ее брат женат на той-то, ребенок у нее от того-то, сейчас у нее, кажется, роман с сыном тех-то… Конечно, нас объединяла не только радость, но и горе — умирали родители, случались какие-то обиды и ссоры, дети не только женились, но и разводились, но все равно у меня было ощущение какого-то невероятного малаховского счастья и гармонии с природой и людьми, которого я не испытала больше нигде, хотя к тому времени побывала уже во многих прекрасных местах. Мой отец ушел в 75 лет на пенсию, и они с женой стали жить в Малаховке круглый год. Когда мы его зазывали в Москву, он, коренной москвич, говорил: «Что я там в вашей Москве не видел? Здесь меня знают все соседи, со мной здороваются на Малаховском рынке и в магазинах все продавщицы, оставляют для меня мой любимый творог или хлеб, аптекарша звонит и говорит: Яков Владимирович, привезли ваше лекарство, приезжайте!» И я соглашалась с ним, что такая жизнь может быть только в Малаховке.
Это ощущение безграничного счастья ушло от нас в октябре 2006 года вместе с Лизой Безносовой и Аркадием.
Дети выросли, разъехались по разным странам, те, кто снимали в Малаховке дачи, перестали их снимать. Мы сами бываем в Малаховке намного меньше, чем раньше, потому что продолжаем работать летом в Вермонте. В июне 2012 года в нашем саду в коляске тихо навеки заснул наш внук Степочка, и только Нюх смогла забрать его у мамы и, завернув в одеяльце, отнести в машину морга. В 2017 году в малаховском доме умер мой папа, которого не только мы, но и все наши друзья, и друзья наших детей считали хранителем Малаховки.
Но все равно я твердо знаю, что есть только одно место на земле, куда нужно ехать и когда тебе плохо, и когда хорошо, и в горе, и в радости, — это Малаховка. Ты наденешь старую дачную кофту, которую носила лет двадцать тому назад, сядешь за старый деревянный стол в саду, посмотришь в мае на вишни и яблони в цвету или на рябину осенью, и поймешь, что на свете есть покой и воля.
Из сборника «Малаховский пейзаж: Воспоминания, рассказы,
интервью / сост. И. Головинская, Е. Шмелева». М.: ОГИ. 2021.
*Признан Минюстом РФ иностранным агентом.