С Леной Шмелевой, тогда еще – Леной Эшкинд, мы познакомились в сентябре 1974 года, когда обе мы поступили на 1-й курс филологического факультета МГУ. Но поступили мы на разные отделения: она на элитный ОСиПЛ, а я на так называемое «общее отделение» (в моем случае – романо-германское). Познакомились мы в лесу. Вернее, познакомились – не совсем точное слово. Нас всех сразу заставили идти в поход, такой легкий как бы походик, без палаток или байдарок, а просто всех довезли до какой-то станции под Москвой, там мы вышли на платформу и все куда-то в заданном направлении пошли. Это было специально придумано руководством факультета, чтобы будущие однокурсники сразу начали как бы дружить, смогли пообщаться в расслабленной обстановке, начали знакомиться. И вот ко мне подошла девушка, лицо которой мне было почему-то уже странным образом знакомо, и сказала: «Мне кажется, я вас уже знаю, я вас где-то видела». Безусловно, мы уже где-то виделись, но где? Мы честно старались вспомнить, но так и не вспомнили. Потом много лет спустя мы время от времени к этой теме возвращались, но каждый раз разводили руками и вздыхали. Лена считала, что это была такая как бы уже кармическая близость, мистическая, а я ничего не считала. Где мы могли встречаться? Осипловцы обычно встречались на школьных олимпиадах по лингвистике, но я туда не ходила. Куда уж мне! А вот своего будущего мужа Лена как раз и увидела на такой олимпиаде: Алеша тогда получил, кажется, 28 первых мест из 30 возможных или что-то в роде того. Конечно, он Лене, которая тогда еще только недавно про структурную лингвистику вообще узнала, сразу запомнился. А потом вот раз – и они на одном курсе! Ну и понятно, но это я забегаю вперед. Про то, как она не знала, куда поступать и как узнала, что есть лингвистика, да еще структурная, то есть что-то такое между языкознанием и математикой, Лена мне рассказывала совсем недавно, да вот, к сожалению, я не очень точно все запомнила. Но про олимпиаду – это точно, так все и было.
Тогда в лесу мы, наверное, были еще на «вы», но вот когда буквально несколько дней спустя мы на Ленинских горах кого-то встречали, мы были уже на «ты». Не помню, конечно, кого точно, какого-то главу дружественного СССР государства, наверное, из Азии. Тогда заставляли студентов собираться толпами на Ленинском и на Ленгорах и весело махать проезжающей машине с очередным «красавцем-эфиопом». Я вот сейчас думаю: если они ехали по Ленинскому проспекту, значит, наверное, прилетали во Внуково. А почему? Там же обычно внутренние авиалинии? Может, туда прилетали всякие дружественные правители, им там обеспечивали охрану (уже знаю ответ: это было такое Внуково-2). А у Галича машина едет из Шереметьева. Вроде – правильнее, а может, как раз тут и ошибка у него? Память нам подсовывает все время разные сценарии, и мы потом мысленно с ними и живем, а все было, может быть, и не так?
Так вот, тогда возле смотровой площадки Лена Эшкинд подошла ко мне и громко спросила: когда будешь стрелять? Или, может быть, бомбу бросать? Это она нарочно так сказала, чтобы милиционеров из охраны провоцировать, но они не очень купились; конечно, насторожились так, стали на нас коситься, но не задержали. Сейчас могли бы… Я не помню, что я ей ответила тогда, что-то, наверное, тоже такое в пандан. Но потом мы уже общались мало, она ведь была на элитном ОСиПЛе, а я-то на «общем» отделении. Да еще вообще занималась как бы теорией литературы, а параллельно – медиевистикой, общалась со всякими филологами, разные там семинары у нас были, НСО, потом собирались у кого-нибудь, даже пели и всякое там. Но счастья не было, а было ощущение, что что-то вот не совсем то.
А с Леной Эшкинд мы почти и не виделись. Раз, помню, столкнулись в буфете, и я ей стала рассказывать про Турбина. А она мне сказала: да что там ваш Турбин против нашего Зализняка! Правильно, конечно, сказала, даже и сравнивать тут вообще было нельзя, это я была дура. А мама мне сказала: на вашем курсе элита — это Шмелев и Копчевская. Кто это ей мог сказать? Наверное, В. А. Успенский. Но мама не понимала, что Шмелев и Копчевская были элита внутри элитарного ОСиПЛа, а я-то вообще была на «общем» отделении! Все, наверное, ждали, что они и поженятся, но нет. И мама Алеши Шмелева потом сказала ему: вот женился бы на Копчевской, жил бы сейчас в Швеции! Это была такая тонкая шутка, потому что Маша Копчевская вышла за шведа. Татьяна Вячеславовна была вообще очень остроумным человеком, тонким.
Я сама вообще тогда мало что понимала, с Леной Эшкинд вот почти не дружила… но слухи о ней доходили. У меня была подруга еще по школе, назовем ее НР, она потом как лингвист не состоялась, но зато прославилась тем, что была женой знаменитого певца, назовем его ВЦ. Она тоже училась на ОСиПЛе, но подходила ко всему как-то очень уж критически, едко, язвительно. Пересказывала мне разные сплетни, изображала преподавателей, однокурсников, в общем, уже тогда было понятно, что она как лингвист не состоится. А про Лену она говорила, что та хихикает! Ну, то есть вот буквально одним словом перечеркивался характер человека, его личность, его натура. Ах, синонимы, парасинонимы! Лена была веселой, излучала радость буквально, да, наверное, и смеялась, хорошо и открыто смеялась, и часто смеялась, и улыбалась, не зря потом они занимались анекдотами и «затейливыми» частушками. Она смеялась и радовалась жизни, а вовсе не «хихикала», как назвала это Н (которая потом не состоялась как лингвист).
Но вот Алеша, да. Они познакомились на олимпиаде, где он занял все первые места, а потом оказались на одном курсе. Но ведь были и другие, в смысле – конкурентки, элитарная Копчевская и еще там кто. И вообще многие были чьи-то дети, как сама Лена потом вспоминала, в общем, надо было что-то делать. Она потом рассказывала моей маме, Т. М. Николаевой, что она заметила, что Алеша обычно опаздывает и скромно потом садится на краю первой парты. И она тогда стала нарочно садиться на это место, чтобы он оказывался рядом. Ну, а потом так сложилось, что он навсегда оказался рядом, почти на 50 лет, и уже трудно было их представить друг без друга. 10 января 2026 года было бы ровно 50 лет…
Их свадьба прошла мимо меня, я тогда ведь училась на «общем» отделении (ну, вообще-то это понятие «общее отделение» я узнала не от демократичной Лены и даже не от самых крутых осипловцев, а от своей дочери, которая училась на классическом отделении, и они вообще всех презирали, а когда был юбилей филфака, кажется, в 2001 году, пришли разные выпускники и группировались по годам выпуска, лингвисты тоже как бы разошлись, но не классики, и даже Кибрик, А. Е., не А. А., он сидел со «своими» в кабинете византийской литературы, он тоже изначально был классиком), а еще я общалась с разными литературоведами. Но почему-то вот, когда в июне 1979 года нам всем вручили дипломы, мы конечно, на общий банкет не пошли, а небольшой группой поехали ко мне домой, и Алеша с Леной поехали с нами. Почему? Даже и не знаю, но было приятно.
И вот они поженились, и были совсем еще юными, но уже Лена начала создавать их мир, их дом, а не только их «мирок на двоих». Нет, им и жить-то было негде, но уже к ним постоянно приходили гости и уже появился «дом Шмелевых» со своими традициями. Память может обманывать, но ведь этим обманом мы и живем. Я вот помню, как Лена пригласила в гости к ним Владимира Андреевича Успенского, и он был этим очень взволнован. Если бы вместе с Т. В. Булыгиной – тогда ничего, а тут вообще его одного, буквально к детям. Пусть и очень милым. Он не знал, как поступить. Он был вообще человеком щепетильным и внимательным к статусным условностям. Помню уже совсем потом, когда я уже работала на германской кафедре, я его встретила в коридоре и сказала, что рядом с нами на 10-м этаже открылось «Бистро» с вкусной едой. «А давайте на следующей перемене сходим!» — сказала я. Он подумал и ответил: «Но ты должна за мной зайти на 9-й этаж». Я зашла, почему бы и не зайти. Мы вошли в бистро, и он сказал: «Это ведь ты меня пригласила? Значит, ты и должна платить». Я удивилась немного, но признала его правоту. Ел он скромно. А тогда он был так взволнован и растерян, что пришел со своей тревогой к моим родителям вместе со Светланой (женой) и Е. С. Левитиным (другом). Они все очень обстоятельно обсуждали: идти или нет, принять приглашение «детей» или не принимать. Сейчас я уже не помню, чем кончилось обсуждение (подозреваю, что мои родители были не единственными, кто принимал в этом участие), и не помню, пошел он к ним или нет. Кажется, все как-то само собой рассосалось. Но важно тут вот что: Лена, став Шмелевой, уверенно и направленно начала создавать «открытый дом». Потом уже она была заместителем директора Института русского языка и ее организаторские способности и потребность в особой тонкой созидательности – все это раскрылось. Нет, наверное, раскрылось все уже раньше, потому Лена и заняла этот пост. <...>
Ну вот, кончила я свое «общее» отделение, а потом и аспирантуру при кафедре Истории зарубежной литературы и диссертацию защитила, но тут вдруг – резкий поворот судьбы, и меня и взяли на эту германскую кафедру. То есть – тогда она называлась Кафедра германского языкознания (это уже потом ради меня ее переименовали в Кафедру германской и кельтской филологии). И вот – открылся другой мир, мир лингвистический, пусть и не структурный. И я даже не скажу, что для меня началась новая жизнь, нет, – просто тогда, в 1983 году настоящая жизнь и началась. Я стала ездить на лингвистические школы молодых ученых в Звенигород, и еще были разные конференции и тут снова появилась Лена Шмелева, не скажу уж так прямо совсем, что душа этой всей компании, но несомненно – один из столбов, на которых эта вся конструкция и держалась. И она меня полюбила заново, и дружила со мной и принимала, и приглашала, и мы все, помню, все время пели. Нет, я не пела, да и Лена не пела, но другие пели, и это тоже как бы всех объединяло. Ну и общая такая праздничная атмосфера. Помню, уже в январе 1985 года, а точнее – 4 января, меня пригласила к себе моя тоже бывшая однокурсница и коллега по кафедре Лена Г. Она как раз защитила диссертацию, и у нее дома был такой как бы элитарный мини-банкет. Отец ее, известный историк-медиевист сидел во главе стола, и еще другие были люди. В общем – скука и тоска. А я была уже на 9-м месяце, и тихо сказала Лене: «Я уже, пожалуй, пойду». – «Ну конечно!» – это она сказала с пониманием. Я быстро вышла на Проспект Мира, поймала такси и поехала на день рождения к Алеше. Там все было иначе, и Адя Кибрик пел «Купите бублики».
Алеша и Лена поженились, но в начале жили в гражданском браке. То есть все необходимые формальности были выполнены, но они были не венчаны. Лена шла к вере медленно и каким-то своим путем, не поспешила креститься ради Алеши, ждала, когда что-то случится внутри. И оно случилось, когда у них было уже двое сыновей. А потом она приняла крещение, и они венчались, а потом крестили уже третьего, Алешка, я там была, на этом крещении. Народу было мало, и было это в той же церкви, где потом все с ней и простились. Христос сказал: А ты, когда постишься, помажь голову свою и умой лицо свое, чтобы явиться постящимся не перед людьми, но перед Отцом твоим… Такой и была Лена: она была человеком воцерковленным, но настолько при этом далеким от ханжества, что, наверное, не все это и понимали. Желание делать добро ближнему было у нее в душе, в ее натуре, да простятся мне эти штампы. Люди шли на ее свет, ей хотелось все рассказать почему-то, хотя не таким уж она была хорошим советчиком, просто умела слушать.
Лена родила Алеше трех сыновей, каждый из которых яркая личность, хоть и по-разному. А потом появились еще три невестки. А потом еще и внуки и внучки. Дом разрастался, и вот уже друзья сыновей стали занимать в нем свои места и тоже тянулись к Лениному теплу. Но потом – им пришлось всем уехать, включая и друзей. И образовалась пустота, которая, конечно, не была полной пустотой, были и друзья, и работа, и множество дел, и конечно же – Алеша. Но все было уже не совсем то.
Жестокая болезнь, наверное, подстерегала все равно, но мне почему-то кажется, что сложись все как-то по-другому, не случись того, что случилось, может быть, и Лена была бы с нами. Забыть ее мы – никогда не забудем.