С Леной Эшкинд – которую я, следуя традиции моей семьи, за глаза всегда называла просто Эшкинд, и так, в частности, она записана в моем телефоне (что как-то выяснилось в разговоре с ней, и она была очень довольна!) – я познакомилась 6 февраля 1976 года, на праздновании их с Алешей свадьбы в ресторане гостиницы Националь, куда меня, тогда еще десятиклассницу, взял с собой Владимир Андреевич Успенский.
Потом я поступила в университет, но на моих первых курсах мы общались мало; они с Алешей жили в квартире на улице 26-ти Бакинских комиссаров (на которой теперь живу я, и каждый раз произнося свой адрес, вспоминаю Шмелевых и ту эпоху), и там происходили бурные посиделки, о которых ходила молва, из-за чего меня туда не пускали родители (о чем я потом еще долгие годы горько сожалела). Помню, как, возвращаясь с какого-то экзамена у Поливановой, мы стояли на платформе метро Университет с Костей Богатыревым и Котом Поливановым, откуда мы ехали в разные стороны – они на Юго-Западную, к Шмелевым, а я – домой на Сокол.
Еще одно воспоминание из той давней эпохи – как я пришла к Лене в квартиру ее родителей на Сухаревской (тогда – Колхозной), где она была с новорожденным Сашей, и как она сказала, что вот так бы и проводила с ним все время, и больше ей ничего в жизни не нужно, такое это счастье.
Но было еще очень много всего… Шмелевы жили в двухкомнатной хрущевке-«распашонке» на Обручева, в одной комнате – маленькие Саша и Володя и Ленина бабушка, а в другой – по праздникам 17 сентября и 4 января – человек по сорок друзей. Потом наступила новая эпоха, Шмелевы поехали в Америку, и вернулись уже в Солнцево, в середине 90-х, и наши встречи по тем же праздникам продолжались там.
Одно воспоминание для меня мучительно. У нас с Алешей был проект по аспектологии, в котором участвовал также немецкий профессор Ханс Роберт Мелиг, и вот летом 2001 года он пригласил нас к себе, в город Киль на берегу Северного моря, где мы с Алешей вели с Мелигом научные беседы и сочиняли статьи аспектологического словаря. Через две недели приехала Лена с Алешечкой. Мы должны были провести в доме Мелига еще несколько дней, а потом я должна была вернуться домой, а Алеша с Леной и Алешечкой — поехать в Гамбург, где жил Женя Хелимский, чтобы провести там с ним и его семьей еще несколько дней.
Мы две недели жили в гостях у Мелига и его жены, и я подумала, что перед отъездом в знак благодарности было бы хорошо пригласить их в ресторан. Я предложила это Мелигу; он сказал, что лучше кафе-мороженое, и поскольку в машину мы все не помещаемся, то давайте поедем туда на велосипедах. А велосипедов там был целый парк: Ханса Роберта, его жены и его сыновей, которые приезжали к ним на каникулы. Я-то сама велосипед люблю, и много там на нем каталась по прекрасным дорожкам вдоль берега моря. А Лена…У нее было очень остроумное мо про женщин, которые занимаются спортом (немного неприличное, поэтому не буду его воспроизводить) – короче, Лена никаким спортом не занималась. Но раз решили ехать на велосипедах, то поехали. Лена ехала впереди меня, и эта картина, как она упала, до сих пор стоит у меня перед глазами. И я не могу отделаться от чувства вины – ведь это была моя дурацкая идея про ресторан.
Мы вернулись домой, у Лены болела нога, но все еще надеялись, что это просто ушиб, обойдется. Что не обойдется, стало очевидно на следующий день, когда боль усилилась. Стали думать, что делать, ведь они собирались ехать в Гамбург общаться с друзьями, – а Лена почти не может ходить. То есть может, просто очень больно. В результате они таки поехали в Гамбург, и Лена выполнила всю запланированную туристическую программу, и только когда они вернулись в Москву выяснилось, что у Лены перелом шейки бедра – и что ходить ей вообще-то нельзя совсем. Это невероятное мужество и какое-то очень органичное, совершенно искреннее презрение, даже, точнее, равнодушие к боли и болезням меня всегда в ней поражало.
Помню еще один эпизод. В начале 2000‑х мы несколько раз ездили на некоторую конференцию в Крым. Это был, видимо, 2004-й год, потому что я помню, что моей дочери Меланье было пять лет, а Варе Левонтиной – три. И вот как-то, когда мы все сидели за столом, дети стали читать стихи, и Варя – из ревности к Меланье, чей стишок имел успех – укусила ее за спину, довольно сильно, до крови. Я закудахтала, схватила ее на руки и понеслась в гостиницу, а Лена – без малейшего осуждения, просто с недоумением, и даже не сказала, а дала мне понять – что, мол, какая ерунда. И чтобы замять мое недостойное поведение, потом все пришли в наш номер, и всем было весело и хорошо.
Ну, как Лена со сломанной рукой летала с Алешей на три дня в Америку, даже не буду рассказывать, это все знают. К сожалению, боюсь, что это ее поразительное равнодушие к боли в конечном счете сыграло с ней злую шутку. Может быть, если бы она раньше озаботилась своим здоровьем… Но что теперь говорить.
Последняя беззаботная встреча с Леной у меня была в конце января 25‑го года: мы с Димой Добровольским пришли проведать Лену, которая быстро поправлялась после операции на тазобедренном суставе. Лена угощала нас креветками в каком-то необычайном соусе (сама ела мало – как я вспомнила потом, тогда не обратила внимания), сказала, что они с Алешей собираются ехать к детям в Черногорию, будут там гулять, чтобы разрабатывать сустав; было очень тепло и весело, как всегда. Потом я уехала в Мюнхен и вскоре узнала от кого-то про Ленину болезнь, позвонила ей: она, как всегда, обрадовалась услышав меня (это ее чудесное «Аню-ют!»), не забыла поздравить меня с днем рождения моего сына Бори и вообще разговаривала почти как обычно. Не знаю, понимала она уже, что значит ее диагноз. Я, конечно, еще всего ужаса происходящего в тот момент не осознавала.
Одна наша общая знакомая недавно спросила меня, могу ли я назвать Лену своей подругой. Я об этом раньше не задумывалась, но ответ на этот вопрос мне сразу стал очевиден: Лена была моим другом.
Очень горько без нее.